Старуха, всё ещё дрожа, мрачно усмехнулась, обнажив дёсны.

— Один вольноотпущенник… если будешь к нему добр. Его кровь смешается с твоей. Его сталь будет защищать твой очаг.

Ярл, не проронив больше ни слова, вышел из лачуги. Резкий дневной свет ударил по векам. Пророчество повисло на нём тяжёлым, мокрым плащом.

Судьба этого проклятого Рюрика намертво спуталась с его собственной.

«Будь добр» — эти слова прозвучали, как злая шутка… Он, Бьёрн, который добился всего силой и железом, должен был размякнуть⁈ Ну, уж нет!

Ярл хорохорился и храбрился… Но чувствовал себя заблудившимся ребёнком в густом тумане чужих пророчеств. Он пришёл за уверенностью, а ушёл с тремя загадками и с ножом у горла.

Спасительная рутина — вот, что возвращало мне ощущение твёрдой почвы под ногами. После ночного визита недоброжелателей, мой мир снова должен был обрести простые, понятные очертания.

Утром — склад.

Ингвильд, хозяйственная и строгая, молча кивала, проверяя бирки с моими пиктограммами. Система работала. Беспорядок и гниль отступили. Это было осязаемо. Это я мог пощупать.

Потом — ремонт забора по периметру усадьбы.

Работал я вместе с рабами, но уже не из-под палки, как бесправный трэлл, а как старший, отвечающий за участок. Они смотрели на меня с немым восхищением и смутной надеждой. Я не давил, не командовал — просто брал и делал. И они, видя это, понемногу подтягивались.

После полудня я получал немного свободы. Личное время, впрочем, как и везде, ценилось на вес золота.

Я ушёл от запаха дыма, людского гула и постоянного напряжения. Прошёл по берегу фьорда — подальше от причала. Я чувствовал соль на губах и резкий, свежий ветер. Пронзительные крики чаек, носящихся над водой, щекотали слух.

Этот мир, такой жестокий и беспощадный, был до безобразия, до слёз красив! Дикой, нетронутой, величественной красотой, от которой замирало сердце и забывались все тяготы. Таким я его и представлял когда-то, сидя в пыльной московской аудитории.

Но не только этот мир был прекрасен…

Я увидел Астрид. Девушка сидела на большом валуне, который врезался в воду. Она удила рыбу. Солнце клонилось к закату, и его косые лучи играли в её рыжих волосах, превращая их в живой, медно-огненный шторм. Сердце ёкнуло. Я подошёл, не решаясь нарушить идиллическую тишину, боясь спугнуть этот миг.

— Клюёт? — спросил я, садясь на камень пониже.

— Рыба нынче умная, — она обернулась, и на её лице промелькнула лёгкая, солнечная улыбка. — Как и некоторые люди.

Мы молчали несколько минут, глядя на воду, на блики, на противоположный берег фьорда, тонущий в вечерней дымке. Шум прибоя, накатывающего на гальку, был лучше любой музыки. Умиротворяющий, вечный.