— Не без тебя и не колдовство, — поправил я, тыча пальцем в схему. — Ногой. Видишь? Здесь педаль. Нажимаешь — рычаг идет вниз. А этот противовес на конце — он поднимает молот. Отпускаешь педаль — молот падает. Сила — в ноге. Вторая рука свободна — держи поковку клещами крепче. Не нужно размахивать, сбивая дыхание. Точность будет выше. И сил меньше уйдет. Втрое. Если не вчетверо!

Мы не ограничились только рисунками. Я порылся в куче железяк и нашел старый, но прочный лом — будущую ось. Подобрал плоский камень для противовеса. Вместе с Торгримом мы вытесали из крепкого дуба саму педаль и длинное коромысло-рычаг. Мысли из будущего обретали плоть здесь и сейчас, в жарком пространстве кузницы, под аккомпанемент нашего тяжелого дыхания и шипения углей.

Подмастерья посмеивались в углу, глядя на наши мучения.

— Смотри-ка, скальд в кузнецы подался! — крикнул один.

— Пытается молот заставить плясать, будто Тор!

Первые попытки были неуклюжими. Дерево скрипело, соединения люфтили. Молот поднимался криво и заваливался набок.

Но потом… Потом Торгрим, ворча, с силой нажал ногой на педаль. Механизм скрипнул, но выдержал. Рычаг качнулся, тяжелый молот плавно, почти торжественно взмыл вверх, замер на мгновение в верхней точке и с глухим, идеально точным и мощным ударом обрушился на поковку, зажатую в его второй руке. Идеально по центру.

В кузнице воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением раскаленного металла и треском углей. Даже насмешники замолчали, разинув рты. Было видно, как у одного из них непроизвольно дернулся глаз.

Торгрим выпрямился, вытер пот со лба грязной рукой. Он посмотрел на молот, замерший в готовности для следующего удара, потом на меня. В его глазах было нечто большее, чем удивление. Было понимание.

— Я двадцать лет молотом махаю, — проговорил он хрипло. — Считал, сила только в мышцах и выносливости. А ты… ты показал, что сила — в голове. Это опасное знание, мальчик. Очень опасное.

Потом он молча подошел к сундуку в углу, порылся там и вынул что-то длинное, завернутое в промасленную тряпицу. Развернул.

Это был сакс. Старый, видавший виды клинок, но ухоженный и смертельно острый. Рукоять была обмотана потертой кожей, а на навершии из моржового клыка была вырезана тамга, родовое клеймо Торгрима.

— Бери, — бросил он коротко. — Он теперь твой.

Я взял. Клинок лежал в руке удивительно легко, словно продолжал ее, становясь ее неотъемлемой частью.

— Спасибо. Это… хорошее оружие. Очень!

— Это нож моего сына, Магнуса, — угрюмо сказал кузнец, отвернувшись к горну, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах. — Он пал у Борланда, прикрывая моего ярла. Много лет лежал без дела. Не мог ни использовать, ни выбросить. Рука не поднималась. Теперь он твой. Пусть служит тебе. И помни о моем сыне.