Чуть погодя всех оставшихся в живых жителей борга — воинов, стариков, женщин, детей — согнали на центральную площадь, утоптанную и залитую кровью. Они стояли тесной, испуганной толпой под неусыпным взглядом дружинников Бьёрна. Напряженная, звенящая тишина висела над всеми, густая, как смог, тяжелая, как камень. Страх был почти осязаем, его можно было потрогать.

Бьёрн взошел на импровизированное возвышение — опрокинутую телегу, у которой кто-то из защитников пытался сделать последнюю линию обороны. Он казался воплощением непреклонной и железной воли. Его фигура на фоне дымного неба выглядела огромной и мифической.

— Эйрик мертв! — его голос лихо рубанул тишину. — Тепрь «Я» — ваш новый ярл! Я — ваша земля! Я — ваш закон! Вейцла — три мешка зерна с хутора! И десятая часть от приплода овец и коз. Это меньше, чем брал ваш доблестный правитель! — Бьёрн указал рукой на тело Эйрика, которое еще не успели убрать. — Я буду вас защищать. От Харальда Прекрасноволосого. От голода. От чужих ярлов. За предательство я обещаю вам мучительную смерть. За верность я дарую вам жизнь. Есть вопросы⁈

И, конечно же, их не было. Слова Бёрна по своей сути являлись ультиматумом. Волей сильного. И в этой голой, жестокой воле была своя, странная милость — дань действительно была меньше, чем брал Эйрик. В этом был холодный и прагматичный расчет — сытый, хоть и подневольный человек, будет работать лучше, а бунтовать меньше.

Затем начался дележ добычи. Мне, как и было обещано еще на Буяне, выделили мою долю. Не только горсть серебра, но и добротную кольчугу с одного из дружинников Эйрика.

Потом Бьёрн сделал то, чего я никак не ожидал, то, от чего у меня перехватило дыхание. Он обернулся ко мне, и его голос прозвучал на всю площадь, чтобы слышали абсолютно все — и его воины, и новые подданные.

— Рюрик! — прогремел он. — Встань сюда! Твоим умом и твоей рукой была добыта эта земля! Кровью и хитростью! Ярл Эйрик лежит мертвый, и его борг теперь мой, потому что ты указал нам слабое место в его защите! Отныне ты — бонд! Свободный человек и землевладелец! И вот твой надел! — он властным, не допускающим возражений жестом указал на восток, за частокол, где у самой кромки темного леса виднелся небольшой, порушенный, но целый хутор с парой построек и клочком вспаханной земли. — Хутор твой! Земля твоя! Лес твой! Обрабатывай! Строй! Прокормишь себя — прокормишь и своего ярла! Защитишь себя — и усилишь мой щит!

Я склонил голову, стараясь скрыть охватившее меня смятение, смесь гордости и полнейшей растерянности. Это был коренной, тектонический слом всего моего статуса, всего положения в этом мире.