Тишина, наступившая после битвы, оказалась в тысячу раз страшнее самого боя. Воздух все еще был густо пропитан дымом и тем самым знаменитым «запахом битвы», но теперь к нему добавился новый, еще более отвратительный запах — запах страха побежденных.

Пленных, тех, кто выжил, — человек сто, не больше: старики, несколько уцелевших, раненых воинов, женщины с пустыми, отрешенными глазами, — согнали в полуразрушенный и чудом уцелевший амбар. Бьёрн, счищая с лезвия своего топора кровь и куски плоти грязной тряпкой, кивнул в их сторону. Его собственное лицо было похоже на окровавленную маску.

— Рюрик… Иди туда, — его голос прозвучал хрипло, но повелительно. — Ты проницательный парень. И видишь больше, чем некоторые мои парни. Выдави из них всё: где зерно припрятали, где серебро ярлово, где оружие лишнее и где прячутся те, кто думает, что может отсидеться в стороне.

Я прекрасно понимал, что это была очередная проверка. Я взглянул на него — а сам увидел себя со стороны, будто в дурном сне. Я понял, какую сложную, многоходовую игру он ведет, и какую роль отводит мне.

Меня снова затошнило. Но я кивнул и вошел в этот амбар. Запах страха ударил в нос еще сильнее, почти вышибив слезу.

Люди сидели на грязном полу, сгрудившись друг к другу, и смотрели на меня — испуганные, затравленные, побежденные.

Мне пришлось быть жестким. Но мои методы были далеки от насилия. Я заглядывал им в глаза, стараясь не моргать.

— Эйрик мертв, — начал я. — Бьёрн — теперь ваш истинный ярл. Он заберет все, что найдет. Сам. И сожжет то, что не сможет унести, если ему покажется, что вы его обманули. И ваши дети умрут от голода будущей зимой. Или… — я сделал многозначительную паузу. — Вы мне покажете тайники с зерном. С серебром. С оружием. И тогда ваши дети переживут зиму. У вас будет шанс. У вас простой выбор.

Это была жесточайшая арифметика. Простая, как удар топора, и неотвратимая, как прилив. Или ты, или тебя. Я видел, как мои слова ломают их. Как последние остатки воли утекают из их глаз, сменяясь покорностью, пустотой, отрешением.

Один старик, ремесленник судя по засаленному кожаному фартуку и мозолистым рукам, крепко выругался, но потом кивнул и дрожащим пальцем указал на почти невидимую дверцу погребка в полу. Его примеру последовали остальные и стали наперебой делиться ценной информацией.

Меня снова затошнило. От самого себя. От этого выбора. От этой грязной, необходимой работы. Но я делал это. Потому что этот мир был жесток. «Либо ты, либо тебя». И я выбрал себя. Снова. И, наверное, всегда буду делать выбор в свою пользу.