Стас отвечает: — Ну, смотри, как лучше.
Я начинаю обуваться в коридоре; слышу, как Шиманский звенит посудой на кухне. Надеваю пиджак и в кармане обнаруживаю главную цель моего срочного посещения — билет на бал и талон на пошив платья для Эли. Надо оставить — чтобы не помялся… Возвращаюсь на кухню, показываю конверт, вижу, что Стас около раковины бодро намывает чашки и тарелки, говорю ему: — Не вытирай руки, я сам в Элину комнату на стол закину.
Захожу в её комнату и застываю: над её столом — большой портрет. Не мой: какой-то очкастый задохлик с тонкой длинной шеей, в пиджаке и в небрежно расстёгнутой рубашке, в толстых роговых очках, задумчиво держит в руках шахматную фигуру. Перед ним шахматная доска с расставленными пешками и конями. Размашистая подпись внизу плаката гласит: Владимирец сыграл вничью с чемпионом мира!
И по всей стене, где раньше были мои портреты, на тех же самых местах и на тех же самых иголках, теперь это лицо. Задумчивое. Умное. Улыбающееся. Грустное. Довольное. Очень довольное!
Разворачиваюсь. Не могу поверить своим глазам, поворачиваюсь ещё раз и оглядев комнату, убеждаюсь: я это реально вижу!
Делаю два шага из Элиной спальни, вижу Стаса, выходящего в коридор из кухни. Он удивлённо смотрит на меня: — Что с тобой? Ты в лице переменился?
— Там не мои портреты, — незнакомым голосом хриплю ему в ответ.
Выскакиваю из квартиры, нажимаю на кнопку и слышу, как лифт отозвался на мой вызов. Секунд пятнадцать прошло, очень томительных секунд, показавшихся мне вечностью — дверцы распахнулись, закрылись за мной и пол немного задрожал с началом движения. Зря я в лифте поехал; надо было спускаться по лестнице — бежать, двигаться, чтобы стены и этажи мелькали перед глазами. Останавливаться и думать нельзя, а глядя в закрытую дверцу лифта, единственное, что остаётся — думать!
Владимир.
Лифт послушно отсчитывает этажи, изредка сочувственно позвякивая соединениями, у меня судорожно сжимаются и разжимаются пальцы, мне нужно быстрее выскочить на свежий воздух, чтобы новой картинкой разогнать стоящие перед глазами портреты задохлика, развешанные по всей спальне Эли. Едва двери лифта распахиваются, я бодро, почти бегом, прохожу через холл, нажимаю на кнопку и, не дожидаясь, пока отработает механика, давлю на входную дверь. На улице, буквально в пяти метрах от ступенек, стоит Эля. Точнее, она стоит спиной ко мне, и я бы узнал её по фигуре и волосам из тысячи. Её не просто обнимает задохлик-шахматист, портрет которого занял моё место в её комнате, он тискает её двумя руками ниже талии и при этом смачно целует.