— Хватит, хватит, люди увидят, потерпи до вечера, — игривым голосом произносит Эля.

— Ну, может прямо сейчас к тебе? Я не выдержку так долго, — отвечает задохлик.

— Нельзя, брат дома. Не при нём же, — отвечает Эля.

Дверь за моей спиной захлопывается с громким щелчком.

Задохлик поднимает голову на этот щелчок, и его глаза тут же наполняются ужасом.

Вслед за ним оборачивается Эля, она сияет такой знакомой милой улыбкой, которая улетучивается мгновенно, как только она видит меня.

Если бы меня сейчас ударила молния, я бы, наверное, не заметил. Я не почувствовал ничего, не успел: я просто превратился в камень. Или в оловянного солдатика, всегда стоящего по стойке «смирно» и смотрящего вперёд. Руки и ноги стали непослушными. Я пытался что-то сказать, но пересохший рот, сведённый судорогой, хрипел что-то нечленораздельное. И лишь вдохнув и выдохнув несколько раз и начав считать про себя, я смог произнести одну фразу: — Как ты могла⁉

В этой фразе не было вопроса. Я вопрос не задавал. В ней было непонимание. В ней было недоумение. И чтобы не искать ответ и удержать его где-то там, в глубине сознания, я продолжил счёт… тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…

На деревянных ногах я двинулся со двора. Конверт, который я сжимал в руке, я порвал и бросил в урну.

Выйдя из арки, такой же ломаной деревянной походкой я пошёл вперёд. Уткнувшись в прутья металлической ограды на противоположной стороне улицы, двинулся вдоль неё.

Как она могла⁈ Как она могла⁈ Я же квартиру брал с расчётом, что мы в ней вдвоём жить будем. Я же две комнаты под детские выделил. Я детям нашим уже имена придумал. Я искал где ей учиться в Москве, или чем она заниматься будет, пока я учусь. А она…

Как она могла⁈

Что во мне не так? Шестьсот семьдесят пять, шестьсот семьдесят шесть… Дома, деревья, переход через дорогу. Я же в триатлоне не только для себя бился, но и для неё тоже. Для нас. А она… Тысяча триста семьдесят шесть, тысяча триста семьдесят семь…

Моё создание поделилось на уровни. На самом верхнем мозг просто наблюдал поступающую картинку, тупо фиксируя её и забивая оперативную память: летний Владимир — вечно спешащие люди, прогуливающиеся туристы, увешанные фотоаппаратами, дети, голуби… Дома, деревья, машины. На следующем уровне сознания я терпеливо считал шаги, периодически сбиваясь и начиная счёт заново. Еще ниже — повторял слова из иностранных языков, спрягая и склоняя, перечисляя исключения и читая стихи.

Все эти слои были нужны мне для того, чтобы не заглядывать на самое дно своего сознания, где бился в конвульсиях ответ на вопрос — клокотала какая-то мысль, но не могла пробиться сквозь защитные бастионы, выстроенные моим мозгом.