— И это всё? — спросила я, пытаясь скрыть разочарование.

— Да, — коротко ответил он, глядя прямо перед собой на дорогу.

Я отвернулась к окну, наблюдая за мелькающими в темноте деревьями. Его безразличие задевало меня, заставляя чувствовать себя глупо и уязвимо. Неужели для него всё это просто игра?

— Марк…?

— Это была ошибка, — перебил он меня, не дав договорить.

— Ошибка? — машина свернула с дороги, и мы оказались на узкой лесной тропинке. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев и переплетенные ветви над головой.

Марк заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием.

— Да, ошибка, — повторил он, поворачиваясь ко мне. В свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня. — Всё это… между нами… должно было закончиться ещё там в Москве, а еще лучше и не начинаться.

— Ты мне соврала, — прорычал он, и каждое слово, словно удар хлыста, рассекало воздух между нами.

Я вжалась в сиденье, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— О чём ты? — прошептала я, совсем не понимая к чему он ведет.

— Не притворяйся дурой! — его голос эхом отразился от стен салона. – Тогда в клубе я спросил, есть ли тебе восемнадцать? Что ты ответила Катя?

— Я помню это, – произнесла, все еще не понимая – Я ответила да.

Марк резко повернулся ко мне, его глаза горели недобрым огнем:

— А теперь скажи мне правду! Сколько тебе лет на самом деле?

Его тон заставил меня вздрогнуть. Я почувствовала, как кровь отлила от лица.

— Марк, я… я не понимаю, к чему этот допрос.

— Не играй со мной! — прорычал он, ударив ладонью по рулю. — Я знаю, что ты солгала мне.

— Что? Мне восемнадцать, о чем ты говоришь? — голос заметно задрожал, и я судорожно, не отводя глаз от мужчины, начала рыскать в сумочке в поисках своего паспорта.

Пальцы дрожали, когда я наконец достала документ и протянула его Марку.

— Вот, смотри сам! Восемнадцать мне, восемнадцать.

Он взял паспорт, медленно открыл его и начал всматриваться в страницы, словно пытаясь найти там что-то помимо дат.

— Не понимаю, — вдруг спустя какое-то время произнес он, — Отец сказал…

— Я не врала, — мои слова прозвучали едва слышно, но в них была вся моя боль.

Марк поднял глаза, и в их глубине я увидела борьбу между верой и сомнением.

Он медленно вернул мне документ и, не сводя с меня глаз, коснулся моего лица. Его пальцы были холодными, но от этого прикосновения по моей коже пробежал жаркий ток.

— Катя, — прошептал он, — Почему? — спросил, проводя большим пальцем по моей щеке, и в его лице отразилась такая боль, что, видя это, я поняла почему.