Я беру одну чашку, кремовую, с гирляндой из ландышей по краю. Фарфор такой легкий и звонкий, что едва ощущается в пальцах.

— Смотри, — говорю тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть тишину этого места.

Никита берёт вторую, такую же, поворачивает в руках. Его большие, обычно такие уверенные пальцы, держат хрупкую вещь с неожиданной осторожностью, изучая каждый завиток росписи.

— Она всегда пьёт чай из одной и той же чашки, — говорит он неожиданно мягко, и его голос теряет привычные металлические нотки. — Старая, с надбитой ручкой, ещё советская. Говорит, что «свою» посуду чувствует, что чай в ней вкуснее.

Я ловлю себя на том, что смотрю не на чашки, а на него. На то, как его взгляд смягчается, а в уголках глаз собираются лучики мелких морщинок, когда он улыбается краешком губ, вспоминая. Здесь некого впечатлять. Нет сцены. Нет зрителей. Только мы, стеллажи с хрупкой красотой и это его внезапное, неприкрытое воспоминание. А он всё равно такой. Настоящий.

— Может, не одну? — предлагаю, и мой голос звучит так же тихо. — А две. Для неё и дедушки. Чтобы был набор.

Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются, и в его глазах — тёплое, медленное удивление, будто он только что разгадал простую, но изящную загадку.

— Да, — кивает, и в этом слове звучит окончательное решение. — Именно так.

Мы находим еще одну, почти такую же, только вместо ландышей по самому краю бежит тонкая, как паутинка, золотая лента геометрического орнамента — строгая и элегантная, явно для деда.

Но Никита не спешит уходить. Его внимание притягивает отдельная стеклянная витрина, где, как драгоценности, выставлены чайники. Стеклянные, фарфоровые, керамические, они переливаются под светом софитов. И один сразу притягивает взгляд: прозрачный, из стекла, с мягкими, округлыми, почти каплевидными формами. У него крошечная деревянная ручка цвета светлого дуба и такая же крышечка, от которой веет теплом ручной работы.

— Вот этот, — говорит Никита почти сразу, не раздумывая, указывая на него продавщице.

— Ты уверен? — переспрашиваю я, пораженная скоростью его выбора.

— Абсолютно. Она любит заваривать сама, смотреть, как листочки раскручиваются в воде. Говорит, что чай «должен настояться, как разговор, — не меньше пятнадцати минут». И в этом чудовище будет всё видно.

Я смеюсь, представляя бабушку, философски наблюдающую за танцем чаинок.

Мы добавляем к стеклянному чайнику коробочку хорошего листового чая, с палочками корицы и крупными кусочками апельсиновой цедры. Я открываю крышку жестяной баночки, подношу к лицу, и аромат бьет в нос, терпкий, цитрусово-пряный, согревающий.