— Я тебя докину, садись, — настаиваю.

Он не решается. Я тоже жду возле машины, показывая, что без него не сяду. И он сдается. Я достаю лимонад, свою шаурму и отдаю пакет Вове. И снова молчаливое непонимание.

— Во-первых, я одна две штуки не съем, — говорю и откусываю кусочек. — Во-вторых, это очень вкусно, и ты должен попробовать. А в-третьих, она сейчас остынет, размокнет и будет невкусной.

Нерешительно, будто пытаясь меня переубедить, Вова достает из пакета шаурму и сразу откусывает.

— Ммм, — стонет он. — Язык прикусил.

— Вот видишь, — смеюсь над ним, — я же говорю — язык откусишь, как вкусно.

— У нас делают немного другую шаурму. Соус чесночный, с перчинкой. — Вова улыбается, вспоминая дом. — Однажды мы попросили приготовить маму такую же шаурму и сказали добавить побольше чеснока. А она взяла и запихнула целые зубчики. Короче, ели мы с отцом и плакали.

— А ещё что у вас по-другому? Не как здесь? — спрашиваю с интересом.

— Жизнь по-другому идет. — Вова с аппетитом жует шаурму, а я наблюдаю за этим с тихой радостью. — К нам приезжают отдыхать. Неспешно гуляют по улочкам, устраивают пикники в лесу, лежат на пляже, смотрят на море. Люди в отпуске хотят продлить это время, и никуда не торопятся. Здесь жизнь бежит, торопится, толкается.

— Тебе не нравится?

— Это непривычно. — Он в моменте становится грустным, но снова оживает, будто заставляя себя. — Ну ты представь — мы заблудились в первый же день, потому что на вокзале нас толпой снесло не к тому автобусу.

Вова смотрит на меня, а в его глазах столько боли, которую он прячет. Я не знаю, что у него происходит, и не могу спрашивать, потому что не заслужила доверие.

— Поздно уже, — тихо, почти шепотом говорит он, — тебе домой пора.

— Я отвезу тебя, — соглашаюсь, но не хочу уезжать.

Мы смотрим друг на друга в тишине машины, и молчание не сквозит неловкостью. Будто наши глаза разговаривают по-своему, высказывая то, что мы не можем произнести вслух. Дыхание тихое, ровное, спокойное, но с каждым вздохом приходит что-то новое. Разжигает внутри тлеющий уголек.

— Общага уже закрыта, — говорю то, что первое пришло в голову.

Он пожимает плечами, зная, что я права. И собирается ночевать на улице из-за меня. Я хочу помочь, придумать что-нибудь, но мысли не идут.

Вова вытягивает ноги, насколько позволяет сидение, откидывает голову на кресло и почти сразу его глаза закрываются. Он пытается бороться со сном, но быстро сдается.

Завожу двигатель, выезжаю со двора и еду к парку. Там, где тихо и безопасно. Останавливаю машину на парковке и снова смотрю на спящего Вову. Аккуратно опускаю кресло, а он даже не шевелится. Насколько же он устал, чтобы так быстро заснуть в неудобной позе.