— Когда-нибудь, но не сегодня, — обещаю я, и мы идем в кабинет.

На входе снова сталкиваюсь с Кирой. Пропускаю ее вперед, и улыбка сама сползает с лица.

Может, мне тоже кто-то скажет правильные слова? Вот только кто?

После пар уезжаю на работу без настроения. Как же хочется все это бросить, если не получается. Не всегда отступление — это проигрыш. Это капитуляция, которая сбережет нервы. Я устал, я болен, я слишком часто жалею себя.

Людмила Михайловна встречает меня, как родного. Спрашивает про руку, осматривает повязку и обещает поменять после смены. И даже выдает другую форму взамен порванной Графом.

— Ты не к нему не ходи. Я сама буду убирать его вольер, — говорит старшая, и я соглашаюсь.

Конечно, я не буду к нему ходить. Я и так его боялся, а теперь, когда он попробовал меня на вкус, стало ещё страшнее. Граф это чувствует и не отходит от прутьев, пока я хожу по другим вольерам. Следит за мной темными глазами, ждет, когда я приду к нему в гости. А я обхожу его клетку стороной, поглядывая на не очень добрую собаку.

— Вот будешь теперь в какашках жить, — говорю ему, когда подметаю дорожку. — У меня, между прочим, до сих пор рука болит.

Граф слушает и не отвечает. Тыкает носом в прутья и смотрит печальными глазами.

— Не смотри так. Ты меня не разжалобишь!

Убираю мусор рядом с клеткой, аккуратно размахивая метлой. Но Граф не дергается даже. Он ждет. Такой же потерянный и грустный, как я. В чем-то мы похожи — он тоже один, его не понимают и за каждую ошибку наказывают.

Я убираю метлу в сторону и подхожу к прутьям.

— Тебя обижали, я знаю. И ты сорвался на того, кто слабее, потому что их ты боялся.

Сжимаю и разжимаю пальцы, аккуратно протягиваю ладонь к собаке и даю обнюхать себя. Граф тычется мокрым носом и не пытается меня цапнуть.

Ругаясь на самого себя за отсутствие чувства самосохранения, просовываю руку через прутья и, затаив дыхание, кладу её на голову Графа. Провожу по жесткой, густой шерсти, и собака слегка прикрывает глаза.

— Хороший мальчик, — говорю с улыбкой.

Графу это точно нравится. Он слегка причмокивает и виляет пушистым хвостом. А меня медленно отпускает страх. Словно я сделал что-то хорошее и важное.

Забираю руку и сажусь на кирпич рядом с клеткой. Откидываю на прутья спину и смотрю на дерево перед собой. В голове неприятная каша, и никакого половника не хватит, чтобы вычерпнуть её.

— Тебе сделали больно, дружище, и ты перестал доверять людям. Это нормально. Так всегда происходит.

Граф внимательно смотрит на меня, будто и правда слушает.

— Я вот тоже, знаешь, запутался. Приехал сюда, думал, новая жизнь начнется, классно будет. А пока, кроме тоски по дому и боли, ничего не испытываю. И никому рассказать об этом не могу. А знаешь почему? — Я поворачиваю голову к собаке. — Потому что все думают, что у меня не может быть проблем. Что я не умею болеть. Считают, что раз я шучу и смеюсь, значит, мне хорошо.