— Газуй, тут скоро будет полиция, — говорит всё тот же мужчина.
— Как?! Мы не можем его там бросить! Вдруг он ранен?! — кричу, но меня словно не слышат.
Водитель лишь моргнул, будто проверяя отражение в зеркале, а затем включил заднюю передачу — и мы отъехали назад, словно уезжая с места преступления. В зеркале я всё ещё видела мелькание фигур у борта, видела, как человек в пиджаке пытается подняться, видела, как они пытаются помочь ему, но их движения были замедленными, неумелыми — и в них читалась паника.
Я била по стеклу кулаком. Руки скользили, ладони болели, и крик, что сорвался из меня, был больше не о себе — он был о том, что его могло там ждать. Что с ним может случиться, пока я в этой машине, в плену у чужих людей, а он — в любой миг — рядом, в опасности, и не может ничего изменить.
Машина тронулась вперёд. Мы отъехали от места, а я продолжала смотреть в ту сторону, пока белые фары не растаяли между деревьев. Я чувствовала, как в моей груди визжит панический страх — не просто за себя, а за него, за то его самолюбие, которым он жил, за прозрачную гордость, за ту силу, которую он носил в себе и которой теперь, возможно, не хватает.
Слёзы обильно стекали по щекам. Я не знала, как долго мы ехали назад — минуты, часы — всё растаяло в каком-то мареве.
Машина метнулась дальше по дороге. Я сжала ремни так, что в ладонях застряли жилы, и каждый метр казался мне бесконечностью. В голове крутилось одно слово: «Папа». И в нём была и злоба, и любовь, и страх, и отчаяние.
Мы вернулись к тому самому дому, откуда меня увезли. Снова меня ждал подвал, грязь, вонь и рвота, что преследовала каждый день.
Я подняла глаза к небу и рассматривала облака так, словно пыталась запомнить их цвет. В груди засело чувство, что больше я их не увижу.
Я помню только свет — яркий, как молния, и звук, который швырнул меня в другую реальность: выстрел, острая боль во всём теле и вода, вода, вода…
Её так много, что кажется, будто я уже на самом дне глубокого и бездонного океана. Слишком глубоко, чтобы выбраться.
Вода захлёстывала так, что в голове вспыхивали белые искры. Глоток крови, который горчил на языке; солёное жжение в горле; растерянность. Я терял расчёт течения, ориентиры, и единственное, что у меня оставалось — это инстинкт. Нельзя дать себе утонуть.
Сначала я не понимал, куда мне двигаться. Где воздух, а где дно. Всё перевернулось, смешалось. И в этом хаосе чутьё работало лучше, чем разум.
Я вспоминал команды, которые уже несколько раз вытаскивали меня с такого дерьма, что многим даже в кошмарах не снилось. Но у меня не было выбора. Или я соберусь, или вода заберёт меня. С собой. На дно. И навсегда.