Я дрожала, прячась у него в руках, а он стоял и держал меня так крепко, будто мог защитить от всех моих страхов разом. И это было самое страшное — не паук, не гроб-туалет, а то, что я чувствовала себя с ним в безопасности.
Слёзы Левшиной застали меня врасплох. Она дрожала всем телом, цеплялась за меня, будто я был её единственным спасением в этом проклятом месте. И, чёрт возьми, это ощущение било куда сильнее любого выстрела. Хотелось прижать её ещё крепче, закрыть от всего мира, не отпускать.
А ещё… хотелось её саму.
Я сжал зубы, потому что память услужливо подкинула картинку: как она переодевалась у машины. Мажорка демонстративно делала вид, что ей плевать, но каждый её жест кричал, что она знала — я смотрю. Эти аппетитные формы в белье врезались в мозг. И то, что потом она натянула шорты и топ, ничего не изменило. Для меня она оставалась почти обнажённой.
Длинные, стройные ноги. Плоский живот с маленькой блестящей серёжкой, которая нагло сверкала на солнце, будто специально дразнила. Волосы, собранные в хвост, оставляли шею и ключицы открытыми. А через тонкий топ проступали её соски, от которых мне хотелось сорваться к чёрту все приказы генерала. Они торчали как острые шипы, лишая возможности здраво думать. А я как подросток, который никогда не видел женской груди. Потому что хотелось сорвать этот топ и вобрать в рот ту самую горошину, что так активно сей...
Делала ли она это намеренно или случайно, сути это не меняло. Я хотел её, а она испытывала мою выдержку на прочность, хотя та уже и так трещала по швам.
— Чёрт… — прошептал я, почти беззвучно, уткнувшись носом в её волосы. От неё пахло сладким шампунем и чем-то тёплым, домашним. Не принцессой, не заносчивой мажоркой. Девушкой. Настоящей.
Я держал её, а внутри шёл бой. Один голос шептал: «Возьми её. Она сама этого хочет». Другой — напоминал: «Это дочь генерала. Твои яйца должны быть тебе дороже, Артём».
Но когда её горячее дыхание коснулось моей шеи, я понял — боюсь я вовсе не приказов. Боюсь самого себя.
Она подняла на меня глаза… Чёрт, да эти глаза можно было в рамку и на стену. Огромные, сияющие, такие… честные. В них ещё блестели слёзы, но уже теплилось что-то другое. Что-то, от чего у меня самого дыхание перехватило.
Я застыл. Глядел на её губы, и внутри всё сжалось, дёрнулось. Вот она — протянись и коснись. Ещё чуть-чуть, и я бы наклонился, впился в них, забыв к чёрту про приказы, про здравый смысл, про всё.
И, возможно, это был бы самый правильный и самый безрассудный поступок одновременно.
Но, конечно, нас спасли. Или, наоборот, угробили.