— Ну что, хозяйка, проходи. Твой дворец ждёт.
Я только сглотнула, глядя на чёрный проём двери, из которого тянуло сыростью.
Боже… папа, за что же ты так со мной?
Дверь со скрипом распахнулась, и я шагнул внутрь. Сразу ударило в нос — пыль, сырость и что-то ещё, знакомое до боли. Я даже не сразу понял, что это запах моего детства.
Дом стоял пустой лет пять, если не больше. Сразу после смерти тётки и опустел. Нам с Мариной сюда возвращаться не хотелось. Хоть и нам оно по наследству досталось.
В углу свисали паутины, на полу слой грязи и мусора, крысы, похоже, устроили себе тут рай. Я кашлянул и провёл ладонью по подоконнику — пальцы сразу стали серыми.
Когда-то мы с Мариной жили здесь. Не от хорошей жизни, конечно. Просто больше некуда было идти после того пожара. Тогда дом казался хоть и тесным, но своим, родным. Когда ничего нет, и скромный уголок кажется раем. А сейчас… пустая коробка. Даже я с трудом представлял, как из этого снова сделать жильё.
Но можно. День, два работы — и будет терпимо. Главное — крыша над головой есть, стены стоят. Для меня сойдёт. А вот для неё…
За спиной раздался протяжный стон. Я обернулся.
Марьяна стояла в дверях, белая как простыня. Глаза блестели от слёз, губы поджаты, будто она пытается не заорать.
— Ты издеваешься… — прошептала она, и слеза сорвалась по щеке. — Я не могу… Я не могу даже шаг ступить сюда!
Я тяжело вздохнул. Ох, где же взять столько нервных клеток мне?!
— Левшина, соберись. Это всего лишь дом. Да, грязный. Но не тюрьма, не окопы. Здесь хотя бы не стреляют и не пытаются убить тебя.
Она замотала головой, словно ребёнок, которому предлагают проглотить ложку горького лекарства.
— Я не могу, понимаешь? Тут… тут… мерзко! Грязь, пауки, крысы, пыль! Я не смогу тут жить! Я умру от нервного истощения.
Я сжал кулаки. Хотелось рявкнуть, чтобы перестала ныть. Но она стояла, дрожала, и выглядела такой чужой в этом запущенном доме, что злость во мне смешалась с чем-то другим.
Я шагнул ближе, подхватил её за руку и мягко, но твёрдо втянул за собой.
— Сможешь. Потому что выбора у тебя нет. Здесь безопасно. И плевать, нравится тебе или нет, — я пытался быть максимально холодным. Ведь если буду вестись на её слёзы, то добра от этого не будет.
Она упёрлась, но я не отпустил.
— Волков, пожалуйста… — её голос сорвался, слёзы катились одна за другой. — Я не смогу здесь… правда…
Я отвёл взгляд, чтобы не поддаться.
— День. Два, — сказал я глухо. — Мы приберёмся, станет лучше. Надеюсь, ты хоть раз в жизни держала веник?! — я пытался пошутить. Не вышло.
Она всхлипнула, и в этот момент я понял: ей реально страшно. Не просто каприз, а страх. Всё её «принцессовское» нутро бунтовало против этого места.