Кажется, я оказался в положении дипломата между молотом и наковальней.
— Вообще-то, — сказал я, прочистив горло, — мыться полезно. Это правда. Чистая кожа меньше преет, а мозоли и опрелости, всё от грязи. Так что баня раз в неделю, это не блажь.
— Слыхал⁈ — торжествующе воскликнула Глафира.
— Но и частить не стоит, — продолжил я, сглотнув, за что удостоился прищуренного взгляда со стороны женщины.
— Ишь ты какой! Такой мелкий, а уже мужская эта… как её, которая солёная и задаром…
— Солидарность? — предположил я.
— Ага… Она самая, соледарность, — с горечью покачала головой она. — Нельзя мужикам доверять, всё друг друга поддержать спешат.
— Так, а… сапоги салом-то мазать надо, — поспешил добавить я. — Иначе растрескаются, и воды нахватают. Да и подошва отвалиться может. Ты в них ещё год проходишь, если мазать, а так только до осени.
— Слыхал⁈ — удовлетворённая ответом Глафира повернулась к Сычу.
— Глашенька, да я же и не спорю.
Елена, всё это время стоявшая чуть позади, сдержанно поздоровалась:
— Доброго дня, Глафира.
Наступила короткая пауза.
Глафира была из тех, кто громче всех полоскал знахарку у колодца.
— И тебе не злого, — сказала она, чуть смутившись. И тут же, чтобы замять: — А ты вот скажи, сделай милость. Он говорит, что от бани хворь пристаёт. Правда это?
— Правда, если после бани на сквозняк выйти, — сказала Елена. — А если по-людски, так только польза.
— Во-от! — Глафира ткнула пальцем в Сыча. Затем повернулась к Николаю и Анатолию: — А вы чего молчите, будто воды в рот набрали.
— А мы что, мы да… — убедительно ответил Анатолий.
Николай не менее убедительно кивнул. Причём оба очень старательно сдерживали улыбки и гомерический хохот. Держались они стоически, и только по морщинкам в уголках глаз, да по многозначительным переглядкам можно было понять их истинное отношение к происходящему.
— Вот и правильно! — заявила Глафира и потопала в дом, оставив за собой толпу поверженных мужчин, и немного растерянную целительницу.
— Сыч, — прочистив горло, с максимальной тактичностью произнёс Анатолий, — а ты не поспешил ли с помолвкой? Она же тебя так скалкой насмерть забьёт за невымытую тарелку.
Сыч расплылся в довольной улыбке:
— Ничего-то вы не понимаете. Да я в общем-то годами о таком мечтал. Смотрел, как жёны других распекают, и, чего греха таить, завидовал. И они ведь, дурни, огрызались, краснели, а счастья своего не понимали. А я ведь годами возвращался в пустую хибару. А обо мне и позаботиться то некому было. Некому было пожурить за грязный пол да не начищенные сапоги. И ведь сам знаю как надо, да только не хотелось. Не было ради чего стараться. А вот теперь и меня Глашечка журит.