Стоило зайти в деревню, как мы стали свидетелями прекрасной сцены.
У глафириного двора происходил воспитательный процесс провинившегося.
Сыч стоял у крыльца, босой, с сапогами в руках, и вид у него был как у нашкодившего мальчишки. И это при том, что мужику было под полста, из которых он тридцать лет с мечом служил барону.
— … по чистому, только чистыми ногами! — гремела Глафира, уперев руки в боки. — Я полы утром скребла на коленях! А он сапожищами! Идёт, видите ли, как есть. Ещё и с огорода, в глине по щиколотку!
— Так я ж на минуточку, Глашечка. — оправдывался Сыч. — Я за ковшом только и сразу назад.
На шум уже стали выглядывать соседи. Из таверны выбежали Николай и Анатолий, и сейчас держались на безопасном расстоянии, чтобы не попасть под разнос за компанию.
— За ковшом он! Ты на чуть-чуть, а мне пол заново отмывай. Запомни мне! Раз и навсегда! Разувайся у порога! А если босиком ходил, то и ноги вымой! Второй день говорю! Тебе что, по два раза повторять надобно? — Она выхватила у него сапоги, посмотрела на них и ужаснулась: — Мать честная! А это что за срам⁈ Ты в них сколько ходишь?
— Дык… — Сыч призадумался. — С прошлой недели.
— И с тех пор ни разу не мазал⁈ Грязища-то какая.
— А зачем их мазать часто, Глашечка? И так ведь хорошо. Я ведь один раз промазал как надо.
Глафира издала звук достойный рассерженной кобры. У меня самого поджались пальцы на ногах.
— Затем, что кожа сохнет и трескается. И некрасиво потом, охламон! Сегодня же салом натри! И портянки перемотай по-человечески, ты их наматываешь как попало, а ровненько надо, чтоб не единой складочки! И баню я истоплю сегодня, слышишь? И не отвертишься!
— Так я ж мылся! — несмотря на всю ситуацию, у меня было стойкое ощущение, что Сыч сейчас получает какое-то своё, искреннее удовольствие.
— Когда⁈
— Ну… — Сыч поскрёб бороду. — Недавно же, Глашечка.
— Ясно! — Глафира махнула рукой. — Всё с тобой ясно!
Мы подошли ближе, и Сыч посмотрел на нас немного виноватым, но добрым взглядом. Даже мне подмигнул.
— О! Макс! — помахал он. — Хоть ты ей скажи!
— Что сказать? — осторожно уточнил я.
— Ну вот скажи ей: разве ж мужику нужно каждую неделю мыться? Мы с тобой люди понимающие. Я, между прочим, в обозах по три месяца хаживал и ничего, живой!
— В обозах ты и ел из общего котла руками, — ворчливо парировала Глафира, — а тут тебе не обоз.
— Сыч, — негромко произнёс я, чтобы слышал только он, — тебя если силой удерживают, ты мигни.
Сыч лишь улыбнулся и осторожно помахал рукой, мол всё в порядке.
Пожав плечами, я перевёл взгляд на Глафиру. Она тоже выжидающе уставилась на меня, явно ожидая вердикта.