Худая, маленькая Марьяна терялась на огромной кровати и казалась игрушечной. Ее ручки с тоненькими пальчиками лежали поверх простыни и ни разу не вздрогнули за тот час, что я стоял у окна. Я просил ее держаться, мысленно умолял не сдаваться и бороться. В голове грустный голосок «Ты заберешь меня к себе?». Если бы сейчас она задала мне этот вопрос, я бы ответил да. Чтобы она боролась. Чтобы она знала, за что бороться.

Я сильно привязался к ней за три года. Она совсем не похожа на Олесю — светловолосую, с серыми, как у меня, глазами. Сестра была ураганом даже когда болезнь съедала её изнутри. Она хотела жить. Она сама была, как жизнь. Марьяна другая. Смуглая, с темными глазами и каштановыми волосами, когда они есть на её голове. Спокойная и рассудительная для своих лет, она тихая гавань. И я не видел в ней сестру. Но любовь к ней была почти такой же сильной. Они были похожи только в одном — в диагнозе.

Когда Марьяну со второй стадией лейкоза привези в эту больницу, она недоверчиво смотрела на персонал. Сторонилась детей и, несмотря на свой пятилетний возраст, не рвалась играть с другими. Держалась одна, не бросалась на подаренные игрушки.

Я не настаивал, не трогал её, лишь иногда задавал вопросы. Не сразу, а спустя несколько недель мне удалось расположить Марьяну к себе. Сначала она перестала бояться меня. Потом начала подходить со всеми детьми, чтобы схватить за руку или халат. Нашу дружбу нельзя было назвать чем-то великим. Скорее, она относилась ко мне, как к доброму взрослому. К старшему товарищу, которому можно доверять. И в тот самый момент она ушла в ремиссию.

Мы готовились к её выписке и даже подарили расческу с зеркалом. Она была так счастлива. Так искренне и широко улыбалась, что щемило сердце. Для меня это стало лучшей наградой, и я понял, что все это делаю не зря.

Но Марьяна так и не выписалась. За несколько дней до возвращения в детдом наступило ухудшение. Рецидив — прозвучало из уст врача страшное слово. И началось всё заново: обследование, лечение. Девочка держалась, а я старался поддержать её, как мог. Тогда-то болезнь и сблизила нас.

А теперь моя привязанность отзывается такой сильной болью в груди, будто это я лежу там, на больничной койке. Я знал, что если потеряю её, что если позволю болезни забрать эту хрупкую, но сильную девчонку, то моя жизнь вновь превратится в черный, густой туман, из которого трудно найти выход.

Я не молился — спасти Олесю это не помогло. Я верил в Марьяну. Верил во врачей, которые бросили все силы на лечение маленькой пациентки. И не позволял себе надеяться. Но прощаться с ней я тоже был не готов.