Я повернулся к стене и посмотрел на десятки рисунков, подаренных детьми. На листочках заботливо нарисованы мы с Ричем — всегда с улыбкой. На некоторых рисунках изображены сами дети — счастливые, с мячом, куклой или в красивом наряде. И рядом с ними ещё одна картинка — я и маленькая девочка за руку. Рядом с нами высокое дерево и кривой домик. Надпись «Я тебя люблю» рвет сердце, и я отвернулся.

В тот год мы поехали всей семьей на море. Мне — чуть больше двадцати, я устроился на работу в юридическую фирму помощником. Олеся готовилась пойти в первый класс, и мама уже купила ей красивую форму и огромный белый бант. Возвращаясь с моря на поезде, Леське стало плохо, и мы списали всё на акклиматизацию, потом — на инфекцию. Уже через месяц диагноз, состоящий из трех букв, поделил нашу жизнь на две половины. Мы упали в пропасть из бесконечных обследований, поиска донора, лечения. Заняли кучу денег, продали всё, что только можно было продать. Но здоровье не купишь, и мы проиграли.

Я думал, мама не оправиться никогда. Возможно, она так и не оправилась, я не решаюсь спрашивать, теребить незаживающую рану. Мы все потеряли. И все молчим об этом, делая вид, что не было года ада.

Понимая, что долго бегать от родителей не могу, я набрал номер мамы.

— Привет, сынок! — ответила она бодрым голосом. — Как ты?

— Привет, мам. Хорошо всё. Ты как? Что с погодой у вас?

На фоне раздалось приветствие отца, и я улыбнулся.

— Тут всегда хорошо, — прокричал он. — Солнце, пляж.

— Ты когда к нам приедешь, Сереж? — тихо спросила мама.

— Приеду. Ближе к осени, наверное. Или осенью прилечу греться.

— Мы читали о тебе в российских новостях. Ты здорово вырос, — сказал мама дрогнувшим голосом. — Молодец. Мы гордимся тобой.

— Спасибо, мам, — ответил я, умолчав, каких трудов мне это стоило. — Фотографию что ли пришлите, посмотрю на вас загоревших.

Мама промолчала, только шорох на другом конце давал понять, что связь не оборвалась. Она плакала. Я чувствовал это и знал. Поэтому и звонил редко, но чем реже мы общались, тем острее она реагировала на мой звонок.

— Ладно, сынок, пришлем, — наконец, сказала она. — Ты прилетай. Хоть на выходные.

Я тяжело сглотнул и прикрыл веки. И сам хочу этого. Но не сейчас, когда вынужден бороться за свое дело. Когда всё закончится, можно будет подумать и об отпуске.

— Обязательно, — тихо ответил я.

Если мы увидимся, то наверняка всплывут воспоминания. Мама снова будет плакать, отец её успокаивать, а я искать себе место. Потому что смерть сестры лежит на моих плечах тяжелым грузом вот уже шесть лет. Сейчас ей бы было тринадцать. Я представил, какой бы она стала красивой, похожей на маму.