— Господа, позвольте представить — мадам Ортанс. Едет в столицу, к семье. Все места заняты, а дама почтенная, не оставить же её на станции.
Максимилиан коротко кивнул, не удостоив даму взглядом. Эллен вежливо подвинулась. Мадам Ортанс, однако, не нуждалась в приглашении — она опустилась на сиденье напротив, поправила юбки и устремила на попутчиков проницательный взгляд.
Карета тронулась. Валериан, как всегда, погрузился в свои пергаменты. Максимилиан смотрел в окно. Эллен — на свои руки. Мадам Ортанс молчала ровно три минуты, а затем произнесла:
— Ах, милочка, ваш спутник смотрит на вас так, будто вы — последняя книга в библиотеке, которую он не успел прочесть.
Эллен вспыхнула. Максимилиан резко повернул голову.
— Простите?
— Я не вам, сударь, — невозмутимо ответила мадам Ортанс. — Я говорю с барышней. Хотя, полагаю, вы и сами всё слышали. У вас на лице написано всё, что вы так старательно прячете. Это, знаете ли, большое искусство — прятать чувства. Но у вас плохо получается.
— Мадам, — ледяным тоном начал Максимилиан, — я не имею чести вас знать, и был бы признателен...
— О, я прекрасно знаю ваш тип, — перебила его старуха с явным удовольствием. — Граф, привыкший, что весь мир лежит у его ног. Уверена, вы даже не заметили, как эта милая девушка уже битый час украдкой на вас смотрит.
Эллен издала сдавленный звук, отчаянно желая провалиться сквозь пол кареты.
— Я не смотрю, — пробормотала она.
Конечно, не смотрите, — согласилась мадам Ортанс. — Вы просто изучаете пейзаж. В котором нет ничего, кроме его светлости. Это очень распространённое явление, милочка. Я тридцать лет была гувернанткой в знатных домах и насмотрелась на такие пейзажи.
Валериан, оторвавшись от пергаментов, с трудом сдерживал улыбку. Максимилиан сидел с таким видом, будто проглотил шпагу.
Дальше старуха не умолкала. Она комментировала всё: и то, как Максимилиан подал Эллен руку, когда карета качнулась, и то, как Эллен невольно улыбнулась в ответ на его случайно оброненную шутку, и то, как они оба одновременно потянулись к упавшему платку.
— Вы двое, — объявила она к вечеру, когда карета начала подъезжать к её станции, — оба глупы и созданы друг для друга. Запомните мои слова, деточки. Глупость — она проходит, а судьба — нет.
Она вышла, оставив после себя неловкую, звенящую тишину. Максимилиан отвернулся к окну. Эллен смотрела на свои руки и не поднимала глаз.
---
Дождь начался внезапно — тяжёлый, шумный, обрушившийся на крышу кареты, как град. Кучер выругался, лошади занервничали. Когда впереди показалась заброшенная часовня у дороги, старая, с наполовину провалившейся крышей и мхом на камнях, карета замедлилась.