Третий пытается сбить меня с ног телом лошади, но я укатываюсь в сторону.

Мир превращается в мешанину из ударов: моих и вражеских. Я тыкаю копьём одного врага, но другой бьёт меня. Ещё один пытается заехать дубинкой, непонятно как оказавшейся в руке. Четвёртого я сбрасываю на землю и со всего размаху пинаю его голову ногой: так сильно, что ломаю собственные пальцы, но даже не чувствую боли.

Это последние мгновения моей жизни, поэтому я смеюсь в унисон с Перуном.

Как же я счастлив!

С пятым всадником мы боремся врукопашную до тех пор, пока я не выкручиваю ему голову в обратную сторону. Шестой ранит меня в ногу, но я так сильно ударяю его копьём, что оно входит ему в живот чуть пониже пупка и выходит с обратной стороны.

Оставшихся в живых я добиваю тем самым ножом, что взял у Светозары. Кривым, тупым, но по-прежнему несущим смерть.

— Суки, — шепчу на последнем издыхании.

Мир плывёт перед глазами. Я потерял очень много крови, ранен в нескольких местах. Ещё чуть-чуть и отправлюсь в забытье. Но пока что стою на своих ногах, покачиваюсь из стороны в сторону. Никодим со своими тоже разобрался: больше всадников не осталось.

Но со стороны уже приближаются собаки и сотня пеших воинов.

Вот и настал конец.

Поднимаю копьё, собираясь забрать с собой ещё хоть кого-нибудь. Падаю на колени, поскольку ноги больше не держат… ничего, на коленях тоже можно сражаться.

— Ты хорошо бился смертный, — раздаётся оглушительный голос сбоку. — Тебе удалось как следует меня повеселить.

Большая ладонь ложится на плечо: от прикосновения Перуна кожу начинает печь и щипать.

Старец выше меня на две головы, шире в плечах, у него настолько толстая шея, что кажется, туловище сразу переходит в голову. Даже под кольчугой видны толстые узлы мышц. Он смотрит на меня и улыбается уголками сияющих глаз, словно старый добрый дедушка.

— В награду я дарю тебе жизнь…

Из сумки на поясе Перун достаёт подкову и бросает её на землю. В тот же миг, как кусок железа касается земли, в это место ударяет молния, ненадолго оглушив и ослепив всех вокруг. Как только зрение приходит в норму, передо мной оказывается конь, сделанный из молний. Из тысяч и тысяч молний, сплетённых вместе в форму высокого, длинноногого скакуна. Раза в полтора больше любого другого коня, виденного мной в жизни. Он искрится и переливается яркими цветами. Гарцует, словно не может устоять на месте от избытка энергии.

— Это Вихробой, — произносит Перун, похлопывая по крупу коня. — Один из моих самых верных друзей. Он отнесёт тебя куда скажешь, если вежливо попросить.