Еще почти полтора часа я прождал в небольшой комнатушке, пока на меня заведут все необходимые документы, после чего двое охранников провели меня в небольшую комнату для досмотра и описи личных вещей. Эти ребята уже не были так аккуратны, как парни из спецуры, и подталкивали меня в спину дубинками, а один из них отпустил несколько замечаний касательно моей одежды.

— Смотри, какой цыпленок, — бросил мужчина, — дорогие шмотки.

— Так китайская паль, — задумчиво протянул второй, вталкивая меня в комнатушку для досмотра.

— Не, нитки не торчат. Я в этом разбираюсь.

— Посмотрим. Так! Мордой в стену упрись!

Меня воткнули лицом в бетон, и с этого момента в полной мере началось мое пребывание в этом сомнительном в плане комфорта заведении.

Уже к обеду меня окончательно пропустили через машину центра содержания, выдали казенную робу, шлёпки и белье, и определили в одну из общих камер.

Как я узнал позже, Южная Корея хоть и могла похвастаться низким уровнем преступности на сто тысяч населения, но тюрьмы и вот такие центры все равно были переполнены примерно на двадцать процентов. Где-то ситуация была хуже, где-то — лучше. Мне не слишком повезло. В Сеуле было много приезжих, иностранцев и просто неблагополучных районов, так что пустующих коек ни в вот таких центрах, ни в тюрьмах не наблюдалось. Да и по своей организации они отличались от тех СИЗО, которые я знал.

По сути, южнокорейский центр временного содержания был тюрьмой в миниатюре. Тут был похожий распорядок, общие камеры, штрафной изолятор и обязательные трудовые часы. Вся суть корейской судебной системы — что на юге, что у меня на родине, на севере — строилась вокруг идеи о том, что человек должен отработать свое преступление реальным физическим трудом. Этим корейская система правосудия резко отличалась от системы стран запада, где тюрьма была более местом изоляции неблагополучного элемента от общества, чем способом для этого самого общества извлечь из преступления хоть какую-то выгоду. Дома эту систему называли «путем исправления», а зоны — трудовыми лагерями, на юге церемонились меньше и прямо говорили о каторжных работах, соответствующая терминология была закреплена даже в уголовном кодексе Южной Кореи.

ЦВС же был по своей сути «тюремным предбанником», в котором будущих заключенных — а если ты попал сюда, то вряд ли получишь оправдательный приговор — готовили к реальному труду на благо общества и государства уже в стенах тюрьмы. Тех, кто не имел никакой профессии или навыков, заставляли учиться, других — осваивать смежные тюремные профессии. Традиционно в тюрьмах шили рабочую одежду и обувь, в том числе выполняя заказ для армии и правительственных служб, изготавливали простые изделия из дерева. Для каторжных работ были лесоповалы и пилорамы, карьерные и дорожные работы, а также прочий тяжкий физический труд.