— Искры? — удивился я. — Какие искры?

— Махонькие совсем, — ответил Прохоров, — Но яркие. Смотреть невозможно.

— С моей стороны ничего не было видно.

— Походу, защита от постороннего. Чтобы никто схему не подсмотрел, — предположил Прохоров. — Схема-то не простая. Не то что в этих коломейкиных книжках.

— Сложная, — признал я. — Но результат нам нужен. Хочу закончить до того, как в кузню идти, там и проверим, что выйдет.

— Чегой-то я за лохматого переживаю. Он мелкий, один в зоне, да еще с повышенной жадностью. Как бы не влип.

Говорить, что жадность у него ничуть не больше прохоровской, я не стал. Сам переживал, хотя для Валерона это был не первый одиночный выход в зону, а из первого он вернулся целый и с прибылью.

— С ним пока все нормально, иначе я бы почувствовал. У нас связь.

— Лохматый говорил, что вызов косо прошел. Вдруг это и на связи отразилось, — продолжил гнуть он свое.

— Ты его сам отправил в определенное место. Я так понимаю, оно не в селении, а на дороге тварей меньше.

— Так-то так, но чтобы лохматый обед пропустил — такого давно не было.

— Ничего, вечером придет — съест в два раза больше.

За Валерона мне самому было тревожно, но он какой-никакой демон, не убежит, так заплюет. Бесплотность, опять же, в которой он ушел на дело, должна воспрепятствовать всем попыткам его повредить.

Прохоров продолжал беспокоиться. Похоже, чувствуя себя виноватым, что втравил мелкого беззащитного песика в авантюру, поэтому я добавил:

— Валерон может несколько дней не есть, если ему не нравится еда. И вообще, ему для существования еда не нужна, только моя энергия, а ее у него уже запас большой.

— Так-то пяти часов еще не прошло, конечно.

— Может и больше пройти. Он на несколько дней как-то в зону уходил. Вот тогда я переволновался. Но вернулся и целым.

Не знаю, удалось ли мне притушить беспокойство Прохорова, да и свое (чего лукавить, я сильно переживал за Валерона), но пообедали мы спокойно.

Доделывал артефакт я примерно час, потому что последний контур был самым маленьким, а соединение все в одно изделие заняло не больше пары минут. После чего на столе оказалась новехонькая блестящая кузнечная наковальня. И тяжеленная — столешница затрещала и рассыпалась под весом, пол тоже не выдержал.

— Твою ж мать! — эмоционально сказал Прохоров. Точнее, он сказал больше, но остальное по этическим соображениям в приличном обществе не говорят.

— Она самая, — подтвердил я, недоумевая, как такая тяжесть могла получиться примерно из двух килограммов ингредиентов.

Тащили мы наковальню в кузницу с Прохоровым вдвоем, под его ворчание, что такие вещи надо делать прямо на месте, а то можно и грыжу заработать. На что я отвечал, что у него исцеление уже десятого уровня — подлечит себя, с грыжей не останется. А может, и меня заодно.