Легкое, неожиданно изящное для Прохорова движение кистью — и молот, описав короткую дугу, звонко ударил по раскаленному металлу. На оранжевой поверхности осталась четкая вмятина, а искры фейерверком брызнули вниз, к ногам.

— Ну че, Петь, твоя очередь. Бей, давай.

Молот в руках оказался неожиданно тяжелым — когда Прохоров столь легко им орудовал, я уверился, что весу там всего ничего. Я нацелился на пруток, напрягая плечо.

— Локоть-то расслабь, — сразу поправил Прохоров. — Чай, не дрова рубишь.

Неожиданно руку повело, и удар пришелся по краю наковальни, даже не задев пруток. Я почувствовал, как заалели от стыда уши. Казалось бы, чего проще — взял молот и бей? Но нет, и здесь умудрился облажаться. Сродство к Кузнечному делу — не панацея.

— Ниче. Приспособишься. Давай еще.

В этот раз удар пришелся по заготовке, но слабоватый: металл лишь чуть-чуть дрогнул.

— Еще давай. Неча прохлаждаться, а то будешь первым кузнецом, замерзшим в кузне, — ехидно бросил Прохоров.

В третий раз молот наконец-то точно попал в цель. Раздался глухой звук удара, а я почувствовал в руках ни с чем не сравнимое ощущение поддавшегося металла. Он больше не был твердым. Плотным — да, а еще податливым, как очень густое тесто, пластичность которого чувствовалась каждой косточкой в запястье.

— Ага, поймал! — обрадовался Прохоров. — Почувствовал же? Остыл уже, давай опять на уголья.

Пока пруток заново набирал нужную температуру, я коротко глянул на свои навыки. Обнаружил Мастера кузнечного дела первого уровня и Ковку первого уровня. Пожалуй, Прохорову я этого не скажу, чтобы не расстраивать.

Дальше пошло по кругу: от горна к наковальне и обратно. Ослепительный притягательный свет раскаленного железа, жар в лицо, ритмичная музыка кузнечного молота — все это создавало волшебную атмосферу. Рука начинала ныть, по спине катились струйки пота, но это было неважно. Важно было, что под ударами кусок железа становится живым, изгибается, сплющивается, меняет форму по моей воле. В этом танце силы и огня было нечто гипнотизирующее, на него хотелось смотреть и смотреть.

Через несколько нагревов конец прутка превратился в кривоватый, но тонкий и плоский лепесток.

— Все, хватит, — скомандовал Прохоров. — В воду суй.

В воде лепесток яростно зашипел, не желая расставаться с жаром. Из воды я вытащил уже почерневший, покрытый окалиной кусок металла, где не было ничего от того сияющего великолепия, с которым я работал. Лепесток был обычным. И это неожиданно показалось неправильным. Наверное, стоило сделать какую-то законченную вещь, а не такую вот заготовку непонятно чего.