Он застегнул рюкзак, взял сумку. Вся его поза говорила о том, что дело сделано, миссия выполнена.
– И теперь, сука, ты будешь сидеть до самой смерти, – сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе прорезалась эмоция – не злость, не ненависть, а удовлетворение человека, который закрыл важный вопрос.
Он направился к двери, потом обернулся.
– А мои вещи я уже собрал, – добавил он. – Как видите, я был готов к этому разговору.
Дверь за ним закрылась тихо, без стука. Елена осталась одна в кабинете, который больше не был её крепостью, а стал местом, где она получила окончательный приговор.
За окном шёл ледяной дождь – тот самый, который три года назад барабанил по окнам квартиры Марины Ивановой, когда та принимала решение о самоубийстве.
Теперь этот дождь пришёл за Еленой.
Парадная дверь особняка Петровых закрылась за Григорием с тем же мягким щелчком, с каким захлопываются крышки дорогих шкатулок – не резко, а с достоинством, словно понимая важность момента, и за дверью на крыльце хрустел лёд. Рюкзак на плечах был не тяжёлым, но объёмным: в нём помещалась вся его временная жизнь в этом городе, свёрнутая и упакованная так аккуратно, будто он собирался не в дорогу, а в музей. Дорожная сумка в руке весила меньше, чем папка с документами, которую он только что оставил на столе Елены – в ней были только самые необходимые вещи и билет на ночной поезд до Москвы, купленный ещё неделю назад.
Воздух на улице пах ледяным дождём и свежестью: ливень закончился полчаса назад, но асфальт ещё блестел, отражая вечерние фонари так ярко, что казалось – весь город вымыли и отполировали специально для его отъезда. Григорий неторопливо спустился по ступеням парадного входа, остановился у садовой калитки, достал телефон и набрал сообщение Вере: «Всё сделано. Выезжаю». Отправил, не дожидаясь ответа, и убрал аппарат в карман.
За эти месяцы он так привык к тишине этого района, что сразу заметил изменение в звуке: где-то вдали гудели моторы – не один, а несколько, и приближались они слишком синхронно, чтобы это была случайность. Григорий обернулся на шум и увидел, как из-за поворота выныривает кортеж – пять машин, чёрные и белые, с мигалками, но пока без сирен. Они двигались неспеша, но целенаправленно, как похоронная процессия, которая точно знает адрес кладбища.
Первым его побуждением было ускорить шаг, но он сдержался. Беготня сейчас была бы не только бессмысленной, но и неэстетичной – после такой тщательно выстроенной операции глупо портить финал суетой. Он остался стоять у калитки, прислонился к столбу ограды и стал наблюдать, как кортеж подъезжает к дому Петровых. Было в этом зрелище что-то завершающее, как последний аккорд симфонии, который ты ждал весь концерт.