Матвей вытаращил глаза.
— Чего?..
— Равиоли, говорю! Если ты их переварил, пока мы тут геройствовали, я тебя этим половником прибью! Жрать хочу — сейчас коня Ярослава целиком проглочу!
Ярослав поперхнулся смехом.
— Э, полегче! Казённое имущество!
Матвей смотрел на меня, смотрел… а потом его прорвало. Он начал хихикать. Сначала тихо, потом громче, потом согнулся пополам.
— Снял, шеф… — давился он смехом. — Снял… Немного остыли только…
— В печь сунь! — заорал я, чувствуя, как меня самого разбирает истерический хохот. — Быстро! И вина тащи! И хлеба!
Площадь взорвалась хохотом.
Мы стояли в крови, в грязи, среди разрухи, и ржали как кони. Страшно, громко, до слез. Это выходило напряжение и страх смерти.
Ярослав, утирая слезы, пихнул меня в плечо.
— Псих ты, Сашка. Натуральный псих. Тебя убивали только что, а ты про тесто думаешь.
— Профессионализм не пропьешь, — я оскалился, чувствуя вкус крови на губах. — Война войной, ваше благородие, а ужин по расписанию. Все за стол!
И, шатаясь от усталости, я первым пошел в свой разгромленный, но непобежденный трактир.
Котёл булькал, выбрасывая клубы пара, и кухня «Веверина» превратилась в филиал преисподней — жаркой, влажной и пропахшей травами.
Я помешивал варево длинной деревянной ложкой и старался не думать о том, что творится за дверью. Там, в зале, стонали раненые — десятки людей, которых стаскивали со всей площади. Свои, чужие, посадские ублюдки, которые час назад пытались нас убить — все вперемешку и нуждались в помощи.
И помочь им мог только я.
— Шеф, ещё крапивы принесли! — Матвей ввалился в кухню, прижимая к груди охапку сушёных стеблей. — Бабка София прислала, говорит — всё что было.
— На стол клади. И ромашку давай, если осталась.
Он сгрузил травы и умчался обратно в зал. Я бросил взгляд на разложенные ингредиенты и мысленно выругался. Негусто. Кора ивы, крапива от местных знахарок, ромашка, какие-то корешки, которые притащила старуха с соседней улицы, божась, что они от лихорадки помогают.
Из этого нужно было сварить что-то, что поставит на ноги полсотни человек.
Варя металась между столом и печью, подкидывая дрова и следя за температурой. Лицо её было бледным, руки тряслись, но она держалась, как держалась всю эту ночь.
— Вода закипает, — сказала она. — Готово.
Я кивнул и начал работать.
Кора ивы первой пошла в котёл — горсть измельчённых полосок, основа любого жаропонижающего. Потом крапива, потом ромашка. Отвар начал темнеть, наполняя кухню горьковатым запахом. Обычное снадобье, какое варит любая деревенская бабка от простуды и ломоты в костях.