— Голос говорит, — продолжил Сашка, — «Иисус тебя видит».
Кто-то из посадских хмыкнул. Демид скривился.
— Вор, понятное дело, обмер, — Сашка говорил спокойно, будто у костра байки травил. — Думает — всё, попался. Хозяин проснулся, сейчас слуг позовёт. Зажигает лучину, светит по углам никого и только клетка в углу, а в клетке — попугай. Заморская птица, говорящая.
Угрюмый слушал и не понимал, но заметил.
Сашка стоял вполоборота, и голова его была чуть наклонена — так, будто он к чему-то прислушивался. К чему-то далёкому, на самой границе слуха. Угрюмый напряг уши, но ничего не услышал.
— Вор смеётся, — продолжал Сашка. — Говорит попугаю: «Это ты, что ли, Иисус? Ты меня видишь?»
Пауза. Демид переступил с ноги на ногу, теряя терпение.
— И чего? — буркнул он. — Дальше-то что?
— А попугай отвечает, — Сашка улыбнулся, но улыбка эта была волчьей. — «Нет, говорит. Я не Иисус. Я — Моисей».
Кто-то в толпе хохотнул. Демид стиснул зубы.
— Хватит, — прорычал он. — Наслушался твоих баек. Мужики, режьте его к чёртовой…
— Погоди, — Сашка поднял руку, и в голосе его звякнула сталь. — Я не закончил. Вор спрашивает попугая: «А кто тогда Иисус?»
Он замолчал. Тишина на площади стала ожидающей. Даже Демид застыл с открытым ртом, ожидая развязки.
И тут Угрюмый услышал.
Далёкий, но отчётливый звук. Топот. Много копыт по мёрзлой земле. И голоса — резкие, командные, совсем не похожие на посадский говор.
Сашка перестал улыбаться. Глаза его стали ледяными и он посмотрел на Демида с холодным, отстранённым интересом, так, как смотрят на покойника.
— А Иисус, — сказал он тихо, но голос его разнёсся над площадью, как погребальный звон, — это вон тот волкодав, что стоит у тебя за спиной.
Ворота Вольного Града встретили их скрипом промёрзших петель и ленивым окриком караульного.
Ярослав въехал первым, с наслаждением вдыхая городской воздух — дым, навоз, жареное мясо откуда-то из ближайшей харчевни. После стольких дней в седле даже эта вонь казалась праздником. Позади втягивалась колонна: двадцать дружинников, Ратибор на своём гнедом жеребце, обоз с драгоценным грузом.
— Стой! Стой, говорю!
К ним бежал начальник караула — пузатый дядька в съехавшей набок шапке, с бляхой на груди и выражением крайнего возмущения на багровом лице. За ним семенили двое стражников помоложе, явно не горящие желанием связываться с вооружённым отрядом.
— Не положено! — начальник караула загородил дорогу, упёршись руками в бока. — Верхом по городу такой толпой — не положено! Сдавайте коней в казённые конюшни, дальше пешком али на извозчиках!