Ломов не улыбнулся. Он смотрел на толпу перед собой и понимал: это конец. Не его жизни, может быть — хотя и это возможно. Конец того порядка, который он защищал всю жизнь. Если сейчас отступить — завтра посадские будут хозяйничать по всему городу. Если не отступить — их перебьют, и результат тот же.
Но есть вещи, которые важнее результата.
— Стража! — крикнул он, не оборачиваясь. — Слушай мою команду!
Позади раздался нестройный звук — одиннадцать глоток втянули воздух, одиннадцать пар ног упёрлись в снег.
— Закон здесь — мы! — голос Ломова разнёсся над улицей, громкий и страшный. — В атаку!
Он рванулся вперёд первым.
За спиной взревели его люди, издав звериный рёв отчаяния и ярости. Одиннадцать стражников с дубинками бросились на вооружённую толпу, и посадские на миг опешили от такой наглости.
А потом две волны столкнулись.
Маленькая, отчаянная, в форменных кафтанах — и большая, тёмная, ощетинившаяся железом. Хруст, крики, мат, глухие удары дерева о кости. Где-то звякнула цепь, кто-то завыл от боли, кто-то упал в снег.
Над улицей, ведущей к площади «Веверина», разгорался бой.
Гриша по прозвищу Угрюмый повидал на своём веку достаточно, чтобы отличить бойца от мясника.
Мясник — это Ермолай. Здоровенный, злой, с кистенём в руке и жаждой мести в глазах. Такие прут грубо, напролом, давят массой и яростью. Опасны, как бешеный бык, но предсказуемы. Угрюмый знал дюжину способов завалить такого, если приспичит.
Боец — это совсем другое.
Когда Сашка скинул тулуп и остался в белом кителе посреди грязной площади, Угрюмый ещё не понял. Подумал — рисуется, щенок. Красивый жест перед смертью.
А потом Сашка встал в стойку.
И у Угрюмого похолодело в животе.
Ноги чуть согнуты, вес на подушечках стоп — готов рвануть в любую сторону. Корпус развёрнут вполоборота, левое плечо вперёд — меньше площадь для удара. Чекан в правой руке висит расслабленно, клюв смотрит вниз. И глаза — пустые, холодные, без тени страха.
Матерь Божья , — подумал Угрюмый. — Это же старая школа. Настоящая, не из балаганных представлений.
Он сам стоял в похожей стойке много лет назад, когда служил в наёмном отряде. Его учил старый сотник, прошедший три войны, — месяцами вбивал в тело правильное положение, пока оно не стало второй натурой. Угрюмый помнил эту науку до сих пор, хотя давно ушёл в вольную жизнь.
Но то, что он видел сейчас, было чище и точнее. Словно кто-то взял всё, чему его учили, и отшлифовал до совершенства.
Бык рассказывал , — вспомнил он, — как Сашка Мясника уделал в порту. Парой ударов. Думал — врёт. Приукрашивает, чтоб ему цену набить.