В зале стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.
Угрюмый вытер рот тыльной стороной ладони — жестом, который я видел у него только в моменты, когда дело пахло кровью.
— Кто ведёт?
— Не знаю. Здоровый мужик на возке, в богатой шубе. Бородатый.
Угрюмый переглянулся со мной. Одного взгляда хватило — мы оба поняли.
Демид. Медведь вылез из берлоги и пришёл за своим.
— Волк, — Угрюмый говорил негромко, но его слышал весь зал. — За нашими бегом. Бык, тут остаешься.
Волк кивнул и выскочил на задний двор. Остальные замерли на местах, переглядываясь. Кто-то потянулся к поясу, где висел плотницкий топор.
Бык отодвинул ставню, выглянул.
— Мать честная… — выдохнул он.
Я подошёл к окну, встал рядом.
Площадь перед «Веверином» была чёрной от людей. Не десять, не двадцать — полсотни, может больше. Крепкие мужики в добротных тулупах, с дубинами и цепями в руках. Кое у кого факелы — не зажжённые, но готовые вспыхнуть по первому слову. Стояли молча, полукругом, перекрыв все выходы с площади.
Это была армия. Маленькая, но настоящая.
И во главе этой армии, прямо напротив крыльца, стоял богатый возок. Из него как раз неспешно, по-хозяйски выбирался человек, будто пришёл к себе домой.
Демид Кожемяка.
Я видел его впервые, но узнал сразу. Огромный, широкий в плечах, с густой чёрной бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Шуба на нём стоила больше, чем весь «Золотой Гусь» — тёмный соболь, тяжёлый и блестящий. На голове ничего, будто мороз ему нипочём.
Он остановился, задрал голову, разглядывая вывеску над дверью. Драконья голова работы Луки смотрела на него сверху вниз.
Демид усмехнулся — я видел это даже с такого расстояния — и что-то сказал своим людям. Те расступились, освобождая дорогу к крыльцу.
— Саня, — голос Угрюмого был хриплым. — Это захватчики на мою землю пришли.
Я обернулся. Угрюмый стоял посреди зала, и в руке у него был топор — тот самый, который он носил за поясом. Лезвие тускло блестело в свете свечей.
Мужики поднимались из-за столов, один за другим. У кого молоток, у кого стамеска, у кого просто кулаки. Бык сжимал обломок доски, как дубину.
Двадцать человек против такой толпы. Плотники и каменщики против бойцов Посада.
— Погоди рубить, — сказал я, положив руку Угрюмому на плечо. — Сначала послушаем, почем нынче совесть.
Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул, не убирая топор.
В дверь постучали тяжело и властно.
Так стучат люди, которые уверены, что им откроют.
Стук повторился.
Я посмотрел на Угрюмого. Он кивнул, перехватил топор поудобнее. За его спиной Бык сжимал обломок доски, а Волк уже исчезал в глубине зала, спеша к чёрному ходу, собирать людей по Слободке.