А потом он увидел Сашку.
Белый китель сиял в свете факелов, как снег под солнцем. Чекан в руке поблёскивал чем-то тёмным. И у ног его лежал здоровенный мужик, скуля и баюкая изуродованные руки.
Живой. Сукин сын живой.
Ярослав заорал от радости и облегчения, от того, что успел:
— Эге-гей!!!
Сашка смотрел на Ярослава.
И улыбался.
Той самой улыбкой, которую Ярослав помнил по штурму Боровичей. По ночному рейду через замерзающую реку. По безумным авантюрам, из которых они выбирались вместе — живые, невредимые, вопреки всему.
Улыбкой человека, который знал, что помощь придёт. Ждал её и дождался.
Сукин ты сын , — подумал Ярослав, чувствуя, как расплывается на лице ответная ухмылка. — Знал ведь, что приеду. Знал и тянул время.
Он поднял меч, салютуя другу, и увидел, как Сашка вскидывает чекан в ответ.
Слова рванулись из горла сами — старый клич, рождённый в огне и крови, под стенами вражеской крепости:
— Давай, Саша!!! Как в старые добрые, под Боровичами!!!
Сашка оскалился — уже не улыбкой, а звериным боевым оскалом — и голос его разнёсся над площадью:
— ЛОМИ!!!
— ЛОМИ!!! — взревел Ярослав.
— ЛОМИ!!! — подхватила дружина, двадцать глоток слившись в один рёв.
Ярослав вбил пятки в бока коню.
— ЛОМИ!!!
Голос Ярослава разнёсся над площадью, и в ту же секунду я понял — вот он, шанс.
Демид стоял в пяти шагах от меня, обернувшись к конникам. Спина открыта, руки разведены в стороны, маленькие глазки мечутся от всадников к своим людям. Он пытался сообразить, что происходит, найти выход — и в эти несколько мгновений забыл обо мне.
Это была его ошибка.
Мысль пришла ясная: если убить его сейчас — всё рассыплется. Посадские без хозяина превратятся в стадо баранов. Отрубить голову змее, пока она смотрит в другую сторону.
Опасно? Да. Телохранители рядом, толпа вокруг, но другого шанса не будет.
Я прыгнул вперед, замахиваясь для удара.
Чекан свистнул, целя в висок. Демид услышал — или почуял, чёрт его знает как — и дёрнулся, вскидывая руку. Вместо виска клюв вошёл ему в предплечье, и я почувствовал, как железо проходит сквозь мышцу, упирается в кость, крошит её в труху. Хруст разнёсся над площадью, а следом — утробный звериный вой.
— Хозяина! Хозяина берегите!
Четверо его ближников возникли передо мной раньше, чем Демид успел упасть. Двое подхватили его под мышки и поволокли прочь, оставляя на снегу кровавый след. Двое других бросились на меня.
Первый напоролся сам. Я махнул чеканом и клюв мягко, почти без сопротивления, вошёл ему в горло. Он захрипел, схватился за шею и начал оседать, а я уже уходил под замах второго, проворачиваясь на пятке, врезая молотковой стороной в колено. Хруст, вой — падает, сбивает кого-то.