— Руки у тебя, конечно, из задницы растут и играть ты вряд ли хорошо научишься. Но музыку ты действительно чувствуешь, и я теперь поняла, зачем ты у нас все это устроил.
Как я понял, у консерваторский существует «своя мафия»: Надя через знакомых даже сумела откуда-то достать партитуру произведения, выпущенную уже в двадцать восьмом году в Берлине (там уже давалось «развитие» канона еще на двадцать четыре такта в соответствии с правилами исполнения канонов в восемнадцатом веке), и уважение ко мне уже всех перевозских музыкантов буквально зашкалило, а Зоя даже сказала, что она и не подозревала, что я — со своими кривыми руками и отдавленным стаями медведей ушами — в состоянии «услышать» музыку «с листа». Ну да, ведь канон-то пока еще никто и не исполнял нигде, а я его действительно слышал. Только не знал, что пока что на всей планете слышал его я один…
А теперь его много кто услышит: дядька Бахтияр к середине сентября в строящейся высотке закончил отделку студии для звукозаписи и первым произведением, в ней записанным, как раз этот канон и стал. Только все же не сразу: студия-то была готова, а вот аппаратуры в ней пока никакой не было, ее сначала сделать требовалось — а это дело все же не самое быстрое. Так что сначала преподаватели музыки приступили к репетициям, и довольно быстро сообразили, что даже самые талантливые школьники «правильно» исполнить канон не смогут, мастерства им не хватит. То есть хватит, чтобы исполнить «оригинальный вариант», но «оригинал» — даже в расписанном немцами в двадцать восьмом году варианте — длился меньше минуты, и (при моем минимальном воздействии) музыканты решили количество «вариаций» увеличить — и тут появился простор для Наташи. Она все же на композитора училась, как это проделать, теоретически уже неплохо знала, а теперь принялась превращать теорию в практику. И у нее это неплохо получилось, хотя уже Надя сказала, что многое из того, что Наташа насочиняла, далеко не каждый скрипач исполнить сможет. А затем я Наташе предложил «слегка расширить квартет»…
На вокальную партию у меня получилось пригласить Ирину Малинину — солистку Горьковского театра. Не сказать, что она от приглашения испытала бурный восторг, но я-то сразу пошел не с ней договариваться, а непосредственно в дирекцию. Чуть позже я понял, что Ирина Георгиевна была недовольна тем, что запись нужно было производить «в какой-то деревне», но это было для нее единственным неудобством, все же запись на пластинку сейчас для любого певца была признанием мастерства. А когда я ей уже в самолете сказал, что пластинку все же не в деревне издавать будут, а на горьковской пластиночной фабрике, она переживать вроде перестала. — хотя так и не поняла, почему ее в дирекции отправили на эту работу. Ну да, она же не местная была, то есть не нижегородская, и моя фамилия ей ни о чем не говорила…