— Нападать на населённые пункты старались утром. Флажками обычно давали команды. Окружаем. Начинают танки, расстреливают всё подряд. Потом мы идем. Я видел лично, как раздетые немцы лезли по водосточным трубам! Только слышишь: «Майн готт, майн готт…» Вдоль дорог стоят с поднятыми руками. Жалкие такие. Только что бились. И вот тебе вроде бы их уже и жаль.

Мне тогда довелось быть возле Рыбалко, моему экипажу доверили охрану. Считай, у меня же медаль — доверяют. У него интересная трость была. Она сверху раскладывалась, и он на нее садился. Рыбалко «грузноватый» такой. Похоже, стоять ему тяжко. То ли ранение, толи ноги у него болели. Помню, как он пленных допрашивал. Один солдат при нём. Немцы шеренгами стоят, машины всю обочину заняли. Он часы взял у одного немца. Тот видать, что-то сказал не то… Смотрю — Рыбалко сложил свою трость-стул, и как даст ему по голове. Такой удар! Немец кровью залился. А Рыбалко ему говорит: «Я бы тебя расстрелял, да война кончилась. Так что живи, солдат». Но я тебе скажу, когда на Прагу пошли, он на головном танке Т-34 ехал. Орел! А мы рванули перед ним, чтоб, не дай бог, его фаустпатронами не подбили. Лихие дела творили. На кураже шли немца добивать.

Внезапно понимаю, что на кухне становится тихо. Даже карты не шуршат

— Ох, там пили! Там я первый раз в жизни попробовал ром. Пьёшь, как воздух глотаешь. Ром встречался зеленоватый и красноватый. Приятная штука. А вот коньяк так себе — дерьмо. Пили там, конечно, по полной программе. Русский солдат, он же не понимает, котелок подставляет — и пока не упадёт, м-да… Пока дорогу разведывали, по пути попали на подземный завод. Смотрим — три двери, охрана. Охрану подозвали — «Ком-ком. Иди, иди сюда!» По загривку одному, другому. Двери железные подорвали. А там столько людей, просто масса! И русские, и разные со всего мира. Мы им показали направление: «Берите чемоданы, набивайте чем хотите. Вы свободны. Там наши части».

— Степан, это что ты такое слушаешь?

Ставлю на паузу и поворачиваюсь к взрослым.

— Воспоминания ветерана.

— Ты откуда их взял?

— Так, сегодня записал.

— Для чего?

— Хотим проект продвинуть по комсомольской линии. Пока ветераны не такие старые и в здравом уме записать больше солдатской правды.

Олег качает головой и скептически хмыкает:

— Кто ж ее разрешит публиковать?

Отец, судя по взгляду, с другом согласен. Тогда я меняю пленку и ставлю интервью летчицы.

— Вот тут иной колёр! Хотя…

— Резать будут, Миша. Кто ж такое из ответственных комиссий пропустит? Зря ты, Степа, все пишешь.

— А для будущего? Правда одна!