Он пожал плечами и продолжил.
— С «комсомольской» песней тоже все неочевидно… На праздничных концертах выступают, обычно, признанные мастера эстрады и «профильные» самодеятельные коллективы.
Видя наше непонимание, Клаймич охотно пояснил:
— Вот если бы вы выступили комсомольским хором или бригадой самодеятельности стройотряда, тогда да…
Я встал, отошел к балкону и, встав в «позу Ильича», стал четко и с напором декламировать:
Вполголоса жить не стоит!
Мы начали свой разбег!
Нам выпала честь с тобою
Открыть двадцать первый век!
Я слышу сквозь ночь и вьюгу
Часов волевой отсчёт.
Стрелки… идут по кругу,
Время… идёт вперёд.
— Этот куплет пою я, как тот, кто до двадцать первого века доживет точно, — я усмехнулся, «уж я то это точно знаю, уже доживал разок», — а припев я предпочел бы спеть хором с Кобзоном и Лещенко…
И я затянул:
Если дело отцов станет делом твоим, —
Только так победим. Только так победим.
Слышишь юности голос мятежный,
Слышишь голос заводов и сёл:
Ле-нин, Па-ртия, КАМ-СА-МОЛ!
Ле-нин, Па-ртия, КАМ-СА-МОЛ!
— Потом Кобзон и Лещенко, каждый поет по своему куплету и заканчиваем мы концерт совместным скандированием с залом: «Ле-нин, Па-ртия, КАМ-СА-МОЛ!» и так минут пять. Громового скандирования… Естественно, стоя… Весь зал, во главе с…
Я многозначительно указал пальцем в потолок.
«Два раза пересматривал эту сцену на айфоне. Первый раз чуть не прослезился, sуka… Столько веры и азарта в глазах тех сотен скандирующих парней и девчонок. Мдя…».
Я вернулся и тяжело плюхнулся в кресло. Настроение испортилось…
Леха, встретившись со мной глазами, поднял вверх большой палец!
Клаймич задумчиво рассматривал на просвет фужер с пивом, медленно крутя его за тонкую ножку. Молчание затягивалось.
— Как вы умудряетесь писать такие разные тексты, Витя? Нет ощущения, что это один автор. Обычно это понятно. Но не в вашем случае.
— Знаете, Григорий Давыдович, как Гафт написал в одной из своих эпиграмм: «Всегда играет одинаково…»
— … актриса Лия Ахеджакова, — закончили мы с Клаймичем хором.
— Вот запало мне в память, теперь стараюсь не быть похожим сам на себя.
— … и на Ахеджакову, — невинно добавил Леха.
Пока мы смеялись, довольный нашей реакцией, Леха воспользовался моментом и умял остатки орешков.
«Все верно: смеется тот, кто смеется последним…».
…Наши посиделки затянулись до позднего вечера. Я был вынужден спеть «кАмсАмол» и «милицейскую» песни полностью, и не по одному разу. Хорошо, что слова уже заучил наизусть. Клаймич напряженно слушал, иногда закрыв глаза и перебирая пальцами по столешнице. Потом обсудили вопрос срочного привлечения к творческому процессу Завадского. По ходу обсуждения Леха позвонил Николаю, и так нас, вскоре, за столом стало четверо.