«Ути, мой родной, начинающий капиталист-переговорщик!», — мысленно усмехнулся я.

Что меня удивило, так это реакция Клаймича. Точнее полное отсутствие, этой самой реакции. Спокойно, словно не слыша слов мамы, он смотрел на меня, ожидая ответа.

— Все терпит… хоть до Ленинграда, Григорий Давыдович.

— Может быть тогда, действительно, отложим до возвращения в Ленинград? — ухватился за мои слова Клаймич, — вы же понимаете, — тут он уже посмотрел и на маму, — большие переводы отслеживаются… не хотелось бы лишних вопросов.

Мама согласно кивнула, но обижено поджала губы. Реакция Клаймича от её внимания не ускользнула.

Потом Григорий Давыдович еще некоторое время помялся, поговорив ни о чем, и, наконец, задал вопрос, который ему, видимо, не давал покоя:

— Витя, а ты уверен, что разумно отдавать такую песню, как «Карусель»? Ведь если создавать что-то свое, то…

Он не договорил и многозначительно посмотрел мне в глаза.

— Григорий Давыдович, не вижу никаких проблем. Как писать песни, я уже понял. Что нужно, чтобы они становились популярными, мне тоже, более-менее понятно… Напишем еще! Пусть эти, уже написанные, мне имя сделают. Дальше проще будет… — я засмеялся.

Клаймич пожал плечами и кивнул, его моя уверенность может и не убедила, но спорить он не стал.

— Григорий Давыдович, сегодня «Аэлита» играет в ресторане «Кавказ», тут неподалеку… Не хотите к нам присоединиться вечером, часиков в девять? — я излучал безмятежность и спокойствие.

— Конечно. Спасибо, я приеду… — сразу согласился Клаймич.

— Приводите с собой Александра Павловича с супругой… и с Верой, конечно… старая знакомая, как-никак, — я засмеялся.

— Приглашу! Вы им понравились… А как насчет Сергея Валентиновича с Ларисой Олеговной и Оленькой⁈ — хитро прищурился «музрук» Пьехи.

— Обязательно приводите, — воскликнула мама, — очень приятные люди!

Я кисло улыбнулся:

— Я предпочел бы Веру, «Оленька» — слишком навязчива…

— Переживешь, — отрезала мама, — нам, взрослым, будет веселее, а Оля очень симпатичная девочка и совершенно не навязчивая!

«Понятно, демонстрация для Григория Давыдовича, кто тут главный!»

— Конечно, мам, как скажешь, — покорно согласился я.

— Тебе, что Оля так не понравилась? — тут же смягчилась мама.

— Да, нет… хорошенькая, — я не стал отрицать очевидного, — просто мне нравятся женщины постарше! Вера, например… — дурашливо хихикаю.

— Это, пожалуйста, выбирай ту, чтобы тебе нравилась… Мне точно не понравится ни одна!

Клаймич заливисто смеется. Мама улыбается. Я, изо всех сил, тоже стараюсь улыбаться.

Эту фразу я слышал и в двадцать лет, и в двадцать пять, и в тридцать, и в тридцать пять… А потом мама умерла.