Телефон продолжает настойчиво звонить.
Смотрю и выдыхаю - Елена.
– Надежда, доброе утро. По вашей квартире я получила информацию...
Надежда
– Слушаю, Лена, – выдыхаю я, прижимая телефон плечом к уху.
– Квартира оформлена на юридическое лицо, – голос Елены звучит деловито, но в нем проскальзывает легкое волнение. – ООО «Юнитрейд».
Замираю посреди прихожей.
– На юрлицо? – переспрашиваю, хотя отлично расслышала. – А когда ее продали? Кто продавал?
– Сейчас… – слышен шелест бумаг. – Я знала, что вы захотите это узнать и посмотрела историю. Изначально собственником был ваш отец, Владимир Сергеевич. А потом…
Пауза затягивается.
– Что потом, Елена?
– Квартира перешла в «Юнитрейд». Дата перехода прав собственности… – и называет дату, которая сначала мне ни о чем не говорит, а потом осеняет вспышкой.
Ровно через полгода после смерти папы.
Рука с телефоном немеет.
Через полгода. Папа умер, не прошло и года, а мама уже… что? Продала? Переписала? На свою фирму?
– Надежда? Вы здесь? – голос Елены доносится будто издалека.
– Да, – выдавливаю я. – Да, спасибо большое. Вы очень помогли.
– Обращайтесь
Кладу трубку и растерянно оглядываюсь кругом.
Я стою посреди своей бывшей квартиры, смотрю на стены, которые считала своими двенадцать лет, и ощущение, что не узнаю их.
Все в моей жизни – не то, чем было…
Эта мысль заставляет пошатнуться, но я беру себя в руки.
В нашей семье никогда не было принято делить деньги. Папа зарабатывал, но все было общим. Или мне так казалось. Папа не выносил разговоров о том, «чей вклад больше», никогда не акцентировал внимание на том, что он добытчик – просто делал свое дело.
Он говорил: «Мы семья, у нас все общее».
Но мама, кажется, думала иначе. И начала действовать сразу после его смерти.
Внутри все кипит. Злость, обида, чувство, что меня обокрали. Нет, не обокрали – предали. Предавали – систематически и хладнокровно.
– Так… – шепчу, и голос кажется чужим. – Так-так…
В висках стучит.
Что делать-то?
Единственное я понимаю четко – оставаться здесь я не собираюсь.
Быстро собираю чемодан: документы, ноутбук, необходимую одежду, драгоценности. Все остальное – потом. Если будет это «потом».
Чемодан застегнут. Я оглядываю квартиру в последний раз. Здесь было счастливое время. С Давидом. С папой. Теперь это просто чужие стены.
Выхожу и без сожаления захлопываю дверь.
В такси набираю матери сообщение – разговаривать с ней вживую нет никакого желания.
Пишу коротко, жестко, без лишних слов:
«Мама, чтобы без меня замки больше не меняла. Я приеду за оставшимися своими вещами на днях. Предупреждать не буду».