Уютно. Почти как раньше.
Чайник закипает. Давид заваривает чай, ставит чашку передо мной.
– Пей.
Делаю глоток. Чай горячий и очень крепкий.
– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он. – Поспать.
Я не спорю. Давид помогает подняться, ведет к кровати. Ложусь на край, он подтыкает одеяло.
– Отдохни.
– А ты?
– Я буду здесь.
Он отходит. Садится на стул у стола, скрещивает руки на груди.
Я смотрю на него.
– Давид.
– М-м?
– Ты не уйдешь?
– Нет.
Я закрываю глаза. И тут же открываю.
– Ты обещаешь?
Он молчит. Потом поднимается, подходит, садится на край кровати. Берет мою руку, сжимает.
– Обещаю, – говорит. – А теперь спи.
Я закрываю глаза.
И чувствую, как его пальцы гладят мою ладонь.
Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, кто я. Не знаю, кому верить.
Но сейчас – здесь, в этой голой холодной комнате – я не одна.
И это все, что имеет значение.
***
Дорогие читатели!
После библионочи вы сможете приобрести любую понравившуюся мою книгу с МАКСИМАЛЬНОЙ СКИДКОЙ 50%
Выбрать книгу можно вот здесь ---- https:// /shrt/D2oW
Давид
Она засыпает.
Я сижу на стуле, смотрю на нее и не могу отвести взгляд.
Надя свернулась калачиком на моей узкой кровати, поджала колени к животу и обхватила подушку руками. Свет из окна падает на ее лицо – бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами.
Она выглядит такой маленькой. Такой беззащитной.
В груди – тугая пружина. Я сжимаю и разжимаю кулаки.
Меня захлестывает: злость, ярость, бешенство.
Не на нее. На себя. На них. На эту женщину, которая назвалась ее матерью, на всех, кто сделал ей больно.
Она не заслужила этого. Никогда.
А я… я тоже виноват. Ушел. Бросил. Думал, что спасаю ее от себя, от своей болезни и от своего темного будущего. А оказалось… оказалось, что меня просто обвели вокруг пальца.
Не просто обвели – хуже. Использовали как инструмент, чтобы причинить ей еще больше боли.
Трясет. Мелкой, противной дрожью. Я встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.
Нужно успокоиться.
Плевать на деньги. Абсолютно. Я никогда не гнался за богатством. Но Надя… она получит свое. Я сделаю все, чтобы этот проклятый фонд перешел к ней.
Отец Нади… странный человек. Умный, дальновидный. Но зачем он скрыл от нее правду? Зачем заставил Валерию – или как там ее – взять имя настоящей матери? Чтобы у девочки была семья? Чтобы она росла в любви? Но любви не вышло. Вышла ложь.
Мертвые не отвечают на вопросы. Зато живые – ответят.
Я возвращаюсь к столу, сажусь, смотрю на разложенные бумаги. Мысли текут медленно, тяжело, как смола.
Отсутствие детей. Мы столько лет пытались, столько лет надеялись, по врачам бегали… и доверяли – как можно не доверять собственной матери?