Мне нравится, как я думаю – мысли ясные, четкие, логичные. Никакой потерянности, плаксивости.
У меня есть силы, и я сверну горы.
После дяди Кости ищем клинику, а потом…
Растираюсь полотенцем, и оптимистичный ход мыслей прерывается тяжелым стуком в дверь…
Надежда
Стук тяжелый, настойчивый, не предвещающий ничего хорошего.
Сердце ухает в пятки. Я замираю с полотенцем в руках, прислушиваюсь. Стук повторяется – еще громче и жестче.
Естественно, я никого не жду.
Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок – на площадке двое мужчин в военной форме. На плечах тускло поблескивают звезды.
Пальцы холодеют.
Выдыхаю и открываю.
– Здравствуйте, – говорит старший, высокий, с колючим строгим взглядом. – Павел Константинович Соболев здесь проживал?
Холодок поднимается в груди.
– Проживал? – тупо переспрашиваю я. – Он и сейчас… только в командировке… А почему проживал?
Перевожу взгляд с одного военного на другого.
Они быстро переглядываются.
Старший откашливается:
– А вы, простите, кем приходитесь?
Мгновенно принимаю решение соврать:
– Сестра, он брат мой.
– Примите наши соболезнования. Ваш брат, Павел Константинович, героически погиб при исполнении воинского долга.
Слова долетают будто сквозь вату. Хватаюсь за дверной косяк.
– Что? – переспрашиваю я. – Как? Он же... он был в командировке, он...
– Подробности позже, – говорит второй, молодой, сочувствующе. – Можно поговорить с отцом?
Сверяется с документами:
– Константином Павловичем.
Качаю головой. Во рту – сухо.
– Он… он… в больнице. Сердце.
Военные переглядываются еще раз.
– Очень жаль, – передает мне какой-то конверт. – Примите наши соболезнования.
И уходят.
А я стою в дверях, в халате, с мокрыми волосами, и не могу пошевелиться.
Тупо смотрю в подъезд, прислушиваюсь к удаляющимся шагам на широкой лестнице…
Возвращаюсь в квартиру.
Паша был старше меня на семь лет. Всегда серьезный, собранный. Был мне как старший брат в детстве, да и в юности тоже – пока не поступил в училище и не связал свою жизнь со службой.
Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и сползаю на пол.
В квартире тихо. Только часы тикают на кухне – те самые, с кукушкой, которые дядя Костя привез откуда-то из Германии еще в прошлом веке.
Я хожу по комнатам, как сомнамбула.
Останавливаюсь у фотографий на стене.
Вот Паша – молодой, серьезный, в военной форме. Ему лет двадцать. Вот он с дядей Костей на рыбалке, оба улыбаются. Вот выпускной – молодой десантник в тельняшке…
Дядя Костя был против. Ругался, кричал, что мог бы отмазать и от армии и устроить в нормальный универ, но Павлик уперся: «Я сам решаю».