Раньше это произведение ювелирного искусства было вожделенной новинкой известного зарубежного бренда, но и сейчас, по прошествии почти пяти лет, представляет определённую и не маленькую ценность.
Я, естественно, узнала приблизительную стоимость драгоценностей, и даже прикинула, что вырученной суммы мне хватит, чтобы протянуть пару месяцев... При этом я истово молюсь, чтобы наша ситуация разрешилась гораздо быстрее – моя нервная система просто не выдержит долгой разлуки с сыном, такого нечеловеческого напряжения и чувства полной беспомощности и безысходности.
Звякнул колокольчик.
За бронированным стеклом сидит неприметный пожилой мужчина неопределённого возраста в старомодных очках. Лицо устало-безразличное, но внимательные глаза-буравчики на пару секунд буквально пронизывают насквозь. Типичный Харон этого берега нищеты.
Сейчас же он не поднимает глаз от монитора, никак не реагируя на моё присутствие. Стёкла его очков отражают какие-то таблицы биржевых курсов. Я молча выкладываю на лоток серьги. Кладу не прямо перед ним, а чуть сдвигаю вправо, словно предлагаю взятку врачу или учителю, хотя ни разу в жизни не делала ничего подобного.
Он берет одну серьгу пинцетом. Подносит к лампе и долго вертит украшение в руках, разглядывал через увеличительную линзу, по-видимому, ищет изъяны, а не найдя к чему придраться, пристально смотрит на меня, заставляя смущаться и нервничать.
Первый же его вопрос подтверждает мои худшие опасения:
– Серьги, безусловно, подлинные. У вас есть документы – чеки, сертификаты?
Естественно, у меня нет ничего! Я чувствую себя женой бедуина, с которой развелись на словах, и она в чем была должна покинуть дом мужа и повелителя. Неуклюжие попытки скупщика сбить цену были очевидны, но выбора у меня особо нет.
Если я не хочу ночевать на улице, мне нужны деньги.
Он же никуда не торопится, цокает языком. Взгляд оценивающий, липкий. Не как на женщину, а как на кусок мяса на прилавке.
– Платина. Белое золото сейчас берут плохо, просело. Камни небольшие, – Харон хмыкает, откладывая пинцет, – Дам шестьдесят тысяч за пару. По весу металла больше не выйдет, бирки срезаны. Камни натуральные, но не эксклюзив.
Шестьдесят тысяч за мою память…
За то, как Вадим с озорной улыбкой протягивал букет, в котором была искусно замаскирована бархатная коробочка. За то, как мы бежали под проливным дождём, он укрывал нас обоих своим пиджаком, а я прижимала к себе цветы, ещё не зная, что в них скрывается ещё один подарок.
– Мало, – вяло пытаюсь возразить, но горло перехватывает. Я не привыкла торговаться, бороться за себя, – Они стоят в десять раз дороже.