— Я… — голос сорвался. Я не знала, что ответить. Слишком много всего навалилось за последние дни, слишком много эмоций, слишком много боли и слишком много счастья, которое никак не умещалось в груди.
— Знаю, что не заслужил, — продолжил он, не дожидаясь ответа. Его пальцы коснулись моей щеки, провели по скуле, заправили выбившуюся прядь за ухо. — Знаю, что был мудаком. Что не помнил. Что не искал. Что позволил гордости и обидам взять верх, хотя не имел на это права. Но я прошу тебя, Крис. Не заклинаю, не требую — прошу. Разреши мне быть рядом. Разреши любить вас. Разреши стать частью вашей жизни.
Он сделал паузу, сглотнул, и я увидела, как дёрнулся его кадык. Как напряглось тело.
— Я не обещаю, что буду идеальным. Буду бесить, буду ошибаться, буду доставать своей дурацкой настойчивостью, упрямством и ревностью. Но я обещаю, что буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Болезнь, проблемы, ссоры, что угодно — я буду. Я вас не брошу. Никогда.
Я смотрела на него и чувствовала, как стены, которые я так старательно выстраивала четыре года, начинают трещать по швам. Как обиды, страхи, недоверие, вся эта накопленная годами боль — всё это отступает перед чем-то большим, настоящим, живым, что росло между нами всё это время.
— А если я не смогу? — спросила тихо, едва шевеля губами. — Если не смогу доверять?
— Буду ждать, — ответил он просто. — Сколько нужно. Месяц, год, десять лет. У меня теперь есть ради чего ждать. У меня есть вы.
Он поцеловал меня. Не жадно, не торопливо, а медленно, нежно, осторожно, будто мы целовались в первый раз. Будто пробовал на вкус. Будто у нас впереди была целая вечность.
И, кажется, так оно и было.
Пять лет спустя
— Ма-ам! — вопль разнёсся по квартире так, что, кажется, соседи этажом ниже вздрогнули и попадали с кроватей. — А где мой розовый носок?
— Не знаю! — крикнула я в ответ, делая спасительный глоток кофе, который только что заварила. — Надень синие!
— Не хочу синие, они колючие!
— Дина, блин, восемь утра, дай мне допить кофе!
— Па-ап! — сменила тактику дочь, и в её голосе зазвучали хитрющие нотки. — Мама орёт!
— Мама не орёт, мама разговаривает на повышенных тонах, — раздался сонный, хриплый голос из спальни.
Никита выполз в коридор — лохматый, с заспанным лицом, в одних домашних штанах, с отпечатком подушки на щеке. Зрелище было то ещё. Он первым делом подошёл ко мне, чмокнул в макушку, прижимая к себе.
— Кофе сделаешь?
— Сам налей.
— Искорка…
— Не действует.
— А так? — Он развернул меня к себе и легонько поцеловал в шею, дразня, обещая.
Я закатила глаза, вздохнула, но налила. Потому что за пять лет так и не научилась ему отказывать. Особенно когда он смотрит вот так — по-щенячьи, хотя ростом под два метра и в плечах косая сажень.