Две пары глаз — одна хитрая, с прищуром, вторая наивно-восторженная, сияющая — уставились на меня в ожидании приговора.
— Я… — я сглотнула, чувствуя себя как под прицелом. Под прицелом любви. Самой опасной в мире. — Посмотрим. Там видно будет.
Но они оба почему-то восприняли это как согласие. Дина подпрыгнула и захлопала в ладоши, Никита усмехнулся и подмигнул ей, и я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.
***
Пиццерия оказалась шумной и весёлой. С красными клетчатыми скатертями, официантами в дурацких колпаках, которые выделывали забавные трюки с тарелками и салфетками, и горой детских рисунков на стенах. Кто-то нарисовал огромного динозавра, кто-то — радугу, а в самом углу красовалось кривое, улыбающееся солнце с подписью «Мама и папа» корявыми буквами.
Дина уплетала кусок за куском. Перемазалась соусом до ушей, до кончика носа, даже на новое платье попало — и самозабвенно строила глазки аниматору, который раздавал шарики в виде смешных зверюшек. У неё уже было три шарика — собачка, жираф и почему-то синий крокодил, которого она категорически отказывалась менять на что-то более симпатичное.
А мы с Никитой сидели рядом. Ближе, чем следовало бы. Ближе, чем я планировала. Ближе, чем позволял мой внутренний страж, который все четыре года твердил: не подпускай, опасно, обожжёшься, снова разобьют сердце. И когда его рука случайно коснулась моей на столе — просто потянулся за салфеткой, просто на секунду, просто так, — я не убрала. Оставила так. Тепло его пальцев разливалось по коже, поднималось выше по руке, добиралось до сердца и заставляло его биться чаще, сбивая ритм. Я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы он убирал руку. Что хочу, чтобы это длилось вечность. Чтобы мы всегда вот так сидели — в шумной пиццерии, с перемазанной дочерью, с этим его теплом.
Он не убрал.
Мы сидели так, пока Дина не потребовала добавки и ещё один шарик — на этот раз розовую панду.
***
Вечером, когда мы вернулись домой, Дина уснула прямо в машине. Уставшая до состояния «глазки слипаются, ножки не идут, и вообще я больше никогда не встану», она тихо посапывала в своём кресле, прижимая к груди розовый шарик-собачку и зачем-то синего крокодила. Голова свесилась набок, рот приоткрылся, ресницы отбрасывали тени на пухлые щёки — ну вылитый ангел, сошедший с рождественской открытки.
Никита нёс её на руках до квартиры. Аккуратно, бережно, как что-то бесконечно ценное, хрупкое. Как носят самое дорогое, что есть в жизни, боясь разбудить, боясь уронить, боясь спугнуть это мгновение. Я шла рядом, открывала двери, ловила на себе взгляды соседей — любопытные, удивлённые, одобрительные — и чувствовала себя… странно. Так, будто это правильно. Будто так и должно быть. Будто не было этих четырёх лет пустоты, боли и одиночества. Будто мы всегда были вот так — вместе.