Мы застыли в этом немом поединке, и время, кажется, остановилось. Шум праздника доносился приглушенным, далеким гулом, словно из другого мира, из другой жизни, где люди умели радоваться. Секунды растягивались в тягучую, вязкую вечность. Я чувствовала, как часто, до боли, бьется пульс в висках, как леденеют пальцы, сжимающие перила. Я смотрела в его глаза и видела в них только свое отражение — бледное, напряженное, с плотно сжатыми губами. Он, казалось, чего-то ждал. Слова, жеста, слезы, движения навстречу. Чего? Чтобы я бросилась ему на шею? Чтобы разревелась и рассказала, как мне было хреново все эти годы? Чтобы ударила?
Но я научилась держать оборону. Я научилась молчать, когда хочется кричать. И стоять на месте, когда хочется бежать.
Наконец, без тени разочарования или досады на лице, он просто развернулся. Спокойно, будто ничего не произошло, будто он не приходил сюда, чтобы собственными руками всколыхнуть давно осевшее на дно болота, он зашагал обратно — к свету, к музыке, к смеху, к людям. Шаг его был все таким же уверенным, размашистым, хозяйским. Он шагал по этому миру так, будто весь мир принадлежал ему по праву. Будто только что не стоял напротив женщины, которую когда-то раздавил.
А я осталась одна. Прислонившись спиной к холодным перилам, вцепившись в них мертвой хваткой, я пыталась справиться с бурей, что бушевала в груди. Меня трясло. Это была не просто дрожь — это было самое настоящее землетрясение, поднимающее со дна души ил давно забытых надежд, обжигающую ярость от собственной немощной слабости и леденящий, липкий страх от осознания простой истины: ни время, ни расстояния, ни новые роли не имеют никакого значения. Некоторые раны никогда не затягиваются до конца, они лишь притворяются шрамами, затягиваются тонкой, прозрачной пленкой, ожидая только одного — чтобы их снова тронули. Чтобы содрали эту пленку и заставили кровоточить заново.
Я сделала глубокий, судорожный вдох. Потом еще один. Прижала холодные ладони к пылающим щекам. Посмотрела на небо — оно было таким же черным, равнодушным и пустым.
Простояв так еще минуту, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало отбивать чечетку о ребра, я заставила себя расправить плечи, одернуть несуществующие складки на платье и двинулась обратно — в зал. К маске беззаботной улыбки, к ничего не значащим тостам, к лучшей подруге, для которой этот день был самым счастливым в жизни. Я не имела права испортить его своей личной драмой.
У самой двери я остановилась на секунду и шагнула внутрь, в шум, в свет, в чужой праздник, на ходу натягивая на лицо ту самую улыбку. Идеальную. Ничего не значащую. Ничего не выдающую.