В гостиной, помимо детей, которые разбросали по ковру машинки и конструктор, сидели Королёв и Стрельцов. Оба явно уже что-то «обмывали» до нашего прихода — на журнальном столике стояли початая бутылка виски, упаковка сока и два бокала. И в момент этих детских слов они синхронно подавились. Рома зашёлся в тихом, конвульсивном кашле, хватаясь за грудь и багровея лицом, а Никита быстро откашлялся. Его взгляд прилип к маленькой фигурке в розовом платье, стоящей в дверях, а потом медленно, с убийственной плавностью, переполз на меня, а потом снова вернулся на Динку. И застыл.
В комнате воцарилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только сдержанным, сиплым похрипыванием Королёва.
— Что… Что, прости, маленькая? — сипло, ещё откашливаясь, переспросил Рома, переводя шокированный, выпученный взгляд с Дины на меня. В его глазах застыло недоумение пополам с диким весельем.
А моя принцесса, совершенно не чувствуя накалившейся до предела атмосферы, гордо подбоченилась и торжествующе объявила, глядя прямо на шокированного, неподвижного Стрельцова:
— Это наш папа-убюдок! Видишь, мамочка? Не зря я его выбрала в парке. Он нас сам нашёл!
Последние слова повисли в воздухе, звонкие, радостные и неоспоримые, как приговор. В них была вся детская, непоколебимая, железобетонная логика: она «выбрала» его в парке, а теперь он явился — значит, это судьба.
Взгляд Никиты наконец оторвался от дочери. Медленно, как в замедленной съёмке, он перевёл его на меня. В его глазах не было ни злости, ни привычной насмешки, ни даже вопроса. Там было что-то другое. Что-то, от чего у меня похолодели руки. Какая-то странная, пугающая пустота, которая заполнялась слишком быстро.
— Крис, а что происходит? — шокированно воскликнула Даша, выныривая у меня из-за спины. Её лицо было бледным, глаза расширены. — Ты что, рассказала?! — Она всплеснула руками, и на её лице отразилось облегчение. — Ох, как камень с души… Ты даже не представляешь, как тяжело было хранить от собственного мужа…
— Даша, блин! — резко, почти зло шикнула я на неё, бросая уничтожающий взгляд. — Помолчи.
Она нахмурилась, переводя растерянный взгляд с моего побелевшего, как мел, лица на каменное, непроницаемое лицо Никиты. А я смотрела только на него. Наблюдала, как в его глазах, до этого остекленевших от шока, медленно-медленно, со скрипом, разгорается тот самый знакомый, до боли знакомый огонёк. Только сейчас он был не добрым. Не тёплым, каким я его помнила когда-то. Ледяным и колючим, обжигающим, от которого по моей спине побежали тысячи мурашек, а волосы на затылке зашевелились.