Не знаю, не знаю. На его месте я бы и парням зачёл экзамен. Я, и правда, пару человек едва не убил.

Стражники от меня и вовсе начали шарахаться, словно я Кровавый жнец и только и жду, чтобы высосать из них кровь.

С парнями было полегче, но ненавидящие взгляды на себе я ловил всю долгую дорогу до Академии.

И без советников было понятно, что с этим нужно что-то делать. У меня, конечно, будет месяц преимущества, но парни всё равно догонят меня в армии и рано или поздно мы там встретимся. Да и слухи обо мне поползут нехорошие. Как сказал советник армии Ограк — вас, господин, конечно, должны либо любить, либо бояться, но в этот раз вы перестарались.

Совет, как это исправить у него тоже не блистал разнообразием. Он едва ли не слово в слово повторил свои прошлые слова. Ну, те, про женщин и вино.

Так что напились мы изрядно, потому как первых двух кувшинов нам не хватило. После четвёртого, правда, мне Питак попытался набить рожу, но после пятого успокоился, и его больше не нужно было держать, да и некому уже было к тому времени, если честно, их бы самих, кто на ногах удержал.

Поэтому уезжать я мог с чистой совестью, вот только… голова…

Я сел, зажмурил один глаз, когда мир вокруг качнулся и потемнел. Переждал эту жуть и поднял перед собой ладони.

Поток излечения не прояснил голову полностью, но сильно облегчил состояние, и на ноги я поднялся уже с улыбкой, ставшей лишь сильней, когда с одной из кроватей донёсся стон Питака.

Шагнул к нему и довольно спросил:

— Что, хреново?

В ответ меня послали. Очень далеко. К Безымянному, но с изрядным количеством поворотов и сложностей в пути.

Я всё это выслушал и посоветовал:

— Зерраум сортам зиарот — помогает от похмелья.

Питак попытался, но пальцы дрожали, и техника срывалась, добавляя ему прекрасных утренних ощущений.

Я покачал головой. Это не дело. Ещё минут двадцать, и парням нужно выдвигаться на пробежку. Что им придумает Закий, обнаружив, что они неспособны бежать, даже думать не хотелось. Да и мне, как виновнику, достанется. Как бы не пришлось забыть о поездке к Илиоту, а мне обязательно нужно с ним поговорить.

Выругавшись, я вскинул руки, проливая на Питака часть жара души.

Он с каким-то утробным стоном вытянулся струной, затем медленно открыл глаза и выдохнул:

— За такое можно всё простить. Прости, Лиал, погорячился я вчера.

Я невольно хмыкнул, глядя на его счастливое, сияющее лицо и шагнул к следующему.

Следующие пятнадцать минут, уже безо всякой улыбки, я метался от кровати к кровати и лечил страдальцев. Вернее, лечил самых сильных из страдальцев, заставлял подниматься и лечить дальше остальных, помогая мне.