Однако отец Томмазо не стал устраивать сцену при всех, а направился к лестнице на третий этаж, где находились личные покои. Брат Стефан подтолкнул меня: давай, давай, иди. Я пошёл.

Комната, которую де Бодрикур отвёл для инквизитора, находилась в конце узкого коридора. По площади она не превышала тюремную камеру в капитульных тюрьмах, но обустроена была несравнимо лучше: кровать, камин, небольшой стол, заваленный, как и в зале, бумагами и книгами, и стул с высокой спинкой. В камине потрескивали поленья. Отец Томмазо прошёл к кровати и указал на стул:

— Присаживайся, Дима.

Я сел, наваливаясь плечами на спинку… И вскочил.

— Что⁈ Не понял… Как вы сказали?

Инквизитор состроил невинное лицо.

— А что, разве я ошибся? Тогда извини.

Настроение изменилось — не уверен, что в лучшую сторону, но равнодушие как рукой сняло, потому что…

Ничего он не ошибся. Нет! Он совершенно точно знает, кто я есть на самом деле. Он знает это, ибо… Сердце перестало биться глубокими точками, мысли потекли чётко и плавно: он такой же, абсолютно такой же. Да. А ещё он назвал меня по имени…

— Ты в шоке, понимаю, — мягко заговорил отец Томмазо. — Наверняка в таком же, когда внезапно осознал, что находишься не в своём времени и, главное, не в своём теле. Знакомое чувство. Я ощутил это в тысяча триста девяносто шестом. А ты?

— В… — я облизнул пересохшие губы. — Полгода назад. Вы меня проверяли, искали дьявола. Два или три дня всего прошло, как я… попал… Кто вы? Если вы знаете моё имя, значит, я должен знать вас.

Отец Томмазо взял чётки, пальцы начали быстро перебирать бусины.

— Разумеется, знаешь, ведь ты всегда был лучшим моим учеником, поэтому я никогда и не ставил тебя в один ряд со всеми. Зачем, если ты выше остальных?

Вены на висках набухли.

— Вы… Николай Львович? — едва ли не по слогам проговорил я.

Отец Томмазо усмехнулся.

— Как мы не похожи на тех себя, правда? Другие лица, другие судьбы. Так что, сын мой, давай по-прежнему обращаться друг к другу как уже привыкли. Ты бастард де Сенеген, я монах-доминиканец из ордена братьев проповедников.

Я поклонился.

— Да, монсеньор.

— Вот и хорошо. У тебя наверняка ко мне много вопросов. Например, как я узнал, что ты, это ты?

— Да, хотелось бы узнать.

— Тот удар, которым ты свалил Шлюмберже. Удар простака. Это же я показал его тебе, и никто кроме тебя не мог его знать. Но это стало лишь подтверждением моей догадки. А то, что ты герой не этого времени я понял, когда проводил над тобой обряд экзорцизма. Видишь ли, сын мой, Господь наделил меня особым даром, я могу определять истинную сущность человека, понимать его душу: живёт она с телом воедино, как повелось от рождения, либо душа заблудшая, прибывшая из другого сосуда…