Печали оказалось много больше…

Спустя четыре года в дверь Анастасии Федоровны позвонили. Открыв, она увидела на пороге Марийку — страшно исхудавшую, с синевой вокруг глаз, коротко остриженными, пережженными перекисью волосами. Рядом с ней, прижимая к груди однорукую голую куклу, стояла маленькая рыжая девочка. В огромных серо-зеленых глазах плескался страх.

— Что, баба Настя, пустишь блудную овцу? — спросила Марийка чужим, сиплым голосом.

— Пущу, чего же не пустить, — ответила Анастасия Федоровна и, порывисто обняв внучку, разрыдалась.

Так они стали жить снова все вместе, теперь уже с маленькой Людочкой. Марийка сперва хотела начать все заново, устроилась на работу, да только надолго ее не хватило: через пару месяцев сорвалась и ушла из дома, оставив ребенка на бабушку.

Скоро это вошло в систему: Марийка уходила в запой, месяцами где-то пропадала, потом появлялась — смущенная, униженная — просила прощения, обещала исправиться, начинала новую жизнь… А потом все снова шло под откос. Через несколько лет Анастасия Федоровна умерла, и заботы о никудышной сестре и ее дочери перелегли на плечи Оли.

Вот об этом: о своей тяжкой доле, о том, как ей всю жизнь приходилось приносить свое счастье в жертву сестре, Ольга Петровна и рассказывала за поминальным столом. И хотя все в ее рассказе было правдой, Люда, скомкав в пепельнице очередную сигарету, встала и, не попрощавшись, ушла. Вслед ей раздался осуждающий ропот, ведь все ждали от нее благодарственной речи, ну или на худой конец простого «спасибо». А тут…

— Яблочко от яблони, — донеслись до Люды слова тети.

Она хлопнула дверью.

На крыльце ее догнал дядя Миша.

— Люська!

Она обернулась. Дородный, лысеющий, со смущенным выражением на добродушном лице, дядя стоял, придерживаясь за дверной косяк.

— Люсь, ну ты это… не пропадай… Сама ведь знаешь, наш дом — твой дом.

Их разделяли три ступеньки крыльца. Люда закинула рюкзачок за спину, улыбнулась:

— Конечно, дядя Миша. До свидания.

С тех пор они не встречались.

Через стеклянную дверь гостиной Люда увидела сидящую в кресле тетю. В кресле напротив сидел мужчина в милицейской форме.

Сначала Люда даже не узнала тетю. Так сильно отличалась эта придавленная горем женщина от всегда спокойной и величавой Ольги Петровны. Чуждая всему мирскому, она машинально отвечала на вопросы следователя.

— Подожди, они уже скоро закончат, — сказал дядя Миша. Он тоже сильно постарел со дня их последней встречи. — Пойдем пока на кухню.

Они вошли на кухню. Дядя взял со стола сигареты, закурил дрожащими пальцами.

— Вот, опять начал, — жалко улыбнулся он. — А десять лет не курил.