Сука.
Сноп искр рассыпается по моей коже – ее ледяной фасад только что с треском лопнул.
– Убери, пожалуйста, руку, Демид. Я не хочу устраивать сцен.
Ярослава больше не смотрит на меня, не могу сказать о себе того же: чем дольше я наблюдаю, как фасад ее ледяной выдержки тает и стекает с нее каплями, тем сильнее растет напряжение вокруг. Оно обволакивает каждый гудящий под кожей мускул.
Мое дыхание становится тяжелым, когда я прижимаюсь губами к ее уху.
– Я хочу увидеть тебя. Сегодня. После конгресса.
Поднимаю взгляд на зеркало, чтобы успеть поймать растерянность на ее нежном лице. Но получаю гораздо больше. Ее глаза смотрят на мое отражение так, будто она не может решить, что с ним делать: задушить его или поцеловать.
– Ни сегодня. И никогда, – шепчет она, противореча своему горячему взгляду.
– Тогда мы можем простоять здесь весь день и всю ночь, или сколько потребуется, чтобы ты дала правильный ответ.
Мои слова раздражают ее, и она выплевывает недовольство в лицо моему зеркальному двойнику:
– Я не встречаюсь с женатыми мужчинами.
Мой следующий вдох заставляет грудь коснуться ее спины, часть которой соблазнительно обнажена строгим голубым платьем.
Потребность прикоснуться к ней прорастает во мне гребаной одержимостью. И чем больше я запрещаю себе, тем сильнее хочу нарушить свой же запрет.
Какой бы холодной и равнодушной ни казалась Яся, она любезно поднимает со дна моей груди то, что сама же когда-то туда втоптала.
Возможно, мне стоило бы позволить ей уйти и избавить себя от ее общества, продолжить жить дальше в уже привычной рутине, но ее возвращение подобно гребаной вспышке света в сумраке моей жизни.
Оказывается, за три года я забыл как выглядит настоящий свет. И теперь все во мне тянется за этим проклятым проблеском. Я хочу хотя бы один гребаный вечер. Это иррациональное желание вызывает во мне глубокий жар. И дрожь, с которой я сжимаю свои руки вокруг бортов прожигающей холодом раковины.
Выпустив из груди воздух, сдавливавший легкие, заставляю себя немного отстраниться.
– Я не женат, – мое дыхание шевелит волосы на ее макушке. – И никогда не был.
Грустная улыбка поднимает уголки ее мягких губ. А затем она вдруг разворачивается ко мне лицом.
Черт.
Смотреть на ее губы вот так, без какой-либо преграды, в разы хреновей. Особенно в такой близости, когда ее пышная грудь при каждом вздохе касается меня.
– И ребенок, наверное, – тоже реквизит для фотосессии?
– Ребенок мой.
Она кивает, плохо скрывая свое разочарование.
– Сколько мальчику?
Я стискиваю челюсти, понимая, к чему она ведет.