— Команчи называют её Муа.

— Ничуть не хуже нашего, — сказал Фёдор. — Будем двигаться, пока она светит, а днём заляжем спать. Вперёд!

Чуга был напряжён, но позволил себе улыбнуться, подумав, что уши его, наверное, шевелятся — так он старался услышать любой подозрительный звук. Глаза всматривались в черноту ночи, пытаясь угадать движение теней, а нос втягивал воздух: не пахнет ли пылью? А дымком не тянет ли?

Сделав глоток из фляжки, Фёдор намочил ноздри, чтобы лучше различать запахи, и лёгким посылом стронул гнедого с места. Конь был явно недоволен — спать пора, а его заставляют чёрт знает куда ехать…

Под утро четвёрка остановилась на вершине плоского холма. Деревья, когда‑то росшие здесь, были повалены бурей, образуя своего рода редут, за которым и укрыться можно, и спрятать огонь костра, такого крошечного, что его запросто накроешь шляпой.

Закусив вяленым мясом, испив кофейку, Чуга завернулся в одеяло. Его примеру последовали остальные, доверяя сторожить мустангам, «одолженным» Коломиным, — уж эти‑то, полудикие, в отличие от домашних моргановской породы, врага почуют запросто, лучше всякого пса.

Ясным утром Фёдор почувствовал себя отдохнувшим, хотя и спал всего ничего. Позавтракав, он собрался было покемарить ещё, но тут Савва Кузьмич встал на дыбы — чего, дескать, разлёживаться? Поспешать надо! А индейцев бояться — ни в лес не ходить, никуда вообще. Ван с У‑Йотом поддержали Седого Бобра — сами едва нетерпение сдерживали.

— Форт‑Самнер совсем близко, — уверял Коломин, — не сегодня завтра доедем!

— Да и чёрт с вами, — проворчал Чуга. — Поехали!

С вечера до полудня они успели отмахать вёрст пятьдесят, и тут им перестало везти.

Ничто, казалось, не предвещало беды. Друзья ехали шагом по склону холма, по узкой оленьей тропке, мимо огромных каменных глыб, вросших в землю наполовину. Запасные и вьючные лошади шли у них в поводу.

Впереди обозначилась возвышенность… И вдруг над ней зареяли перья. Человек десять команчей, верхом на ржущих пинто, перерезали бледнолицым дорогу. Ещё один отряд примчался галопом с берега Пекоса. «Шестнадцать на четверых, — машинально прикинул Чуга, — четверо на одного. Многовато, однако…»

— За камни! — крикнул он. — Живо!

Индейцы выстрелили залпом и понеслись на белых, улюлюкая и визжа. Гнедой под Фёдором упал, поражённый меткой стрелой, помор еле успел вытащить ноги из стремян и спрыгнуть с падавшего коня. Вторая стрела едва не досталась ему, но лишь бессильно воткнулась в луку седла.

Вороной, задетый пулей, ускакал, храпя и взбрыкивая. Ван стал стрелять поверх голов краснокожих, сберегая их священные жизни, но вот сами команчи следовали иным заповедям — меткая пуля сразила монаха наповал. Не уберёг просветлённый своего верного слугу…