На второй день в трюм спустилась Злата, встала у трапа, не подходя к Вирру ближе, и попросила:
— Когда волк ворочается, предупреждайте. Корабль от него кренит, и при пути через Испод это может быть критично.
— Мне сложно такое контролировать, — пожал я плечами. — Просто попрошу его не ворочаться.
И передал Вирру по связи лежать смирно. Коротко, без объяснений.
С трапа Григорий отправил меня к Захару, не дав дойти до каюты.
В лазарете на одной из шести коек лицом к стене спал Платон Лазарев, второй медбрат, видимо после вахты, и не проснулся, когда я вошел. Захар сидел над журналом за столом у двери. Мила стояла рядом с лотком.
— Я всем велю снимать доспех до лазарета, — сказал Захар, не поднимая головы. — До, а не в нем. Ты третий за год, кто входит сюда в железе, и оба прошлых раза это был Влад. Не стоит становиться вторым нарушителем правил на станции. Что случилось?
— Каменный осколок. Засел в мышце у кости.
Он встал.
— Садись. Руку сюда.
Доспех с руки я снял сам, а живой металл разошелся на предплечье и стянулся обратно на плече. Захар положил обе ладони на то место, где под кожей сидел осколок. Ладони у него были теплые.
— Двенадцатая, — сказал он Миле, называя, как я понял, номер техники, и та записала.
Это, похоже, был уже его «крест», как уникума: вести для Империи дневник использования своих техник.
Его ладони слабо засияли, а потом вошли в меня, будто в воду. Я чувствовал его пальцы у себя в руке, под кожей, между волокнами мышцы, и ничего при этом не рвалось и не болело.
Он нащупал осколок у самой кости, взял его двумя пальцами и повел наружу сквозь мышцу — медленно и осторожно. Когда вынул, сказал «Седьмая» и начал выводить над рукой пассы, от которых рана закрывалась с видимой глазу скоростью. Через минуту от дыры не осталось и следа.
Захар вытер ладони о полотенце.
— Неплохо, — сказал он. — Обычно это занимает минут пять. Уникальная регенерация. И кости аномально прочные, тяжелые и толстые. Всегда так было?
— Я крупный с рождения.
Он хмыкнул, сел к журналу, вписал короткую строку и не стал дожимать ни вторым вопросом, ни взглядом.
— Теперь стойки, раз уж ты тут, — сказал он. — Как после каждого задания. Только доспех сними.
Он повел меня через стену в тот же отсек, что и в первый день. Стойки загорелись до верха, стрелки дошли до края, и Мила вписала в мой столбец вторую строку — слово в слово такую же, как первая.
Ночью я снова сидел на матрасе в каюте и сращивал Зерно.
Так шло каждую ночь с прибытия, от трещины к трещине, но за эти ночи закрылась лишь малая часть.