А Билл был просто раздавлен тем, что предстало его взору. Я видел, как он побледнел и стал чаще дышать, его глаза забегали, и в них появился какой-то животный ужас. Руки американца, лежавшие на коленях, слегка дрожали.

— Георгий, — хрипло произнёс он, — ты со своими товарищами… — он кивнул на Кошевого и Михаила, сидевших впереди, — здесь воевал?

Они перестали быть для него просто функциями, сопровождающими лицами и стали теми, кто сумел выжить в сталинградском аду. А картины за окнами машины действительно были тем, что ещё несколько месяцев назад казались настоящей земной преисподней.

— Да, — я не стал уточнять, где именно, тем более что не знал, где конкретно сражались Кошевой и Михаил.

— Георгий, — Билл тяжело сглотнул, — у меня почти нет времени. От силы час, полтора. Прокати меня просто по вашему городу. Покажи то, что считаешь важным.

Мне, конечно, хотелось показать Биллу Сталинград во всей красе, не только его руины, но и то, как он возрождается, как на пепелище строится новая жизнь. Но не судьба. Я наклонился к Михаилу и тихо сказал:

— Михаил, маршрут такой: центр, обкомовский дом, дом Павлова, Блиндажный, мимо Мамаева кургана и Верхнего посёлка. Успеем за час-полтора?

— Постараюсь, Георгий Васильевич, — отозвался водитель, переключая передачу.

Величие разрушенного центра Сталинграда, похоже, вообще сразило Билла наповал. Он, кажется, несколько раз был на грани обморока, его лицо становилось всё бледнее, и только когда мы подъехали к восстанавливаемому дому обкома, он начал приходить в себя. Дыхание постепенно выровнялось, к лицу вернулся румянец.

Я несколько раз предлагал ему остановиться и выйти из машины, пройтись, подышать свежим воздухом, но он отказывался и только отрицательно качал головой. Скорее всего, Билл просто боялся упасть, сидя в машине, он чувствовал себя увереннее и защищённее.

Несколько минут мы стояли, и он, опустив стекло, внимательно разглядывал рабочих, трудившихся в самом доме и на прилегающих улицах. Его взгляд цеплялся за каждую фигуру, за каждое движение.

— Эти женщины и дети, — Билл указал на работающих «черкасовцев», и его голос окреп, — и есть те жители нынешнего Сталинграда, которые просто так, добровольно, вышли работать? Вы это называете черкасовским движением?

Я даже не сразу понял смысл вопроса, настолько непривычной была его формулировка, в которой слышались недоверие и одновременно восхищение.

— Да, — подтвердил я. — И зачастую они отрабатывают таким образом чуть ли не вторую смену. Днём на заводе или в учреждении, а вечером здесь, на стройке. Я считаю, что город быстро начал восстанавливаться после разрухи только благодаря этим самоотверженным женщинам. Без их героизма мы бы не справились.