А остальное не имеет значения.
— Я тоже доверял тебе, — напоминаю. — Верил в тебя.
— Я такая, как тебе писала.
— Ты можешь говорить все что угодно, — возражаю я. — Это не сделает твои слова правдой.
Она роняет голову, несколько раз шмыгает, вдыхая воздух носом, пытается успокоиться и взять под контроль свое тело. Ингалятор лежит на полу. Лучше бы она просто подняла его и остановила приступ. Я начинаю тревожиться.
— Когда я писала письма, была собой, — тихо говорит она. — В них я могла быть такой, какой действительно хотела быть.
И я могу ее понять. Есть некоторые мелочи, о которых я ей не рассказывал, потому что хотел быть с ней свободным, потому что дома это невозможно. Но она должна понимать: несмотря на то что я сделал много чего сумасбродного и все вышло из-под контроля, мне тоже больно, когда меня обманывают. Больно понимать, что человек, которого считаешь чуть ли не кумиром, оказывается заносчивым и легкомысленным в глазах остального мира.
— И когда ты писала мне, — спрашиваю, — чтобы я не покорялся отцу, верил в себя и был верен себе, ни о чем не жалел, почему ты советовала мне все эти вещи, когда сама им не следовала?
Она отводит глаза, но я не отступаю. Я смотрю на нее и жду ответа. Зачем проповедовать мне то, на что у тебя самой не хватает смелости?
— М-м-м? — тороплю ее я, слегка опуская голову, чтобы заглянуть ей в глаза.
— Потому что… — шепчет она, избегая моего взгляда. — Потому что мы все желаем лучшего людям, которых… — она очень часто дышит и шепчет едва слышно, — любим.
Я резко вдыхаю воздух. Боже, что она со мной делает?
Я бы все отдал — все — за то, чтобы обнять ее прямо сейчас.
Подхожу к ней и начинаю гладить по щеке. Мой рот прямо напротив ее губ.
— Райен, пожалуйста…
Слезы и тихие всхлипы начинаются снова. Я пытаюсь ее успокоить, но она отталкивает меня.
— О господи, убирайся, — плачет она, подняв руки, чтобы я ее не трогал. — Я на тебя сейчас даже смотреть не могу. У меня это все в голове не укладывается. Мне так плохо.
— Райен, пожалуйста, — умоляю я, чувствуя, как боль из груди распространяется по телу. — Я люблю тебя…
— Боже! — перебивает меня она. — Убирайся вон!
Я вздрагиваю. Слезы обжигают глаза. Мое сердце разрывается на части. Она закрывает голову руками и наклоняется, рыдая.
Я не могу вернуться в прошлое и все исправить. Может, с другими она и вела себя мерзко, но по отношению ко мне всегда оставалась хорошим другом. А вот обо мне этого не скажешь. И хотя она часто вела себя раздражающе, это я все испортил. Поэтому мне и отвечать.
Я наклоняюсь, поднимаю ингалятор и кладу на стол на случай, если он ей понадобится.