— Какой же ты эгоист, — тихо всхлипывает она. — Ты только берешь, берешь, берешь и ничего не даешь взамен. Ты совсем не думаешь обо мне. Я никогда не была для тебя живой и настоящей.
В ее глазах появляется отчаяние, а меня накрывает волной ненависти. Меня бесит, что она смотрит на меня как на одного из них.
Я подхожу к ней, прижимаю ее к стене и снимаю с себя футболку.
Она смотрит на меня в замешательстве.
— Да что ты такое творишь?
— Смотри.
Я смотрю ей в глаза, давая понять, что она должна осмотреть мое тело. В автокинотеатре мы оба были сильно увлечены процессом, а сегодня утром в постели я лежал на ней, так что у нее не было возможности меня рассмотреть.
Я достаю телефон, снимаю блокировку, чтобы экран загорелся, и подношу к себе, освещая кожу.
Она нерешительно опускает взгляд, но все-таки начинает медленно водить глазами, изучая меня. И я прекрасно знаю, куда она смотрит.
Ее взгляд падает на кассету с пленкой у меня на груди и вылетающие из нее ноты. На кассете написано «Рука, которая правит миром» . Это игра слов из стихотворения, которое цитировала Райен в письме, когда я хотел создать группу, но боялся, а она меня поддерживала.
Ее взгляд опускается к маленьким черным птичкам, парящим у меня на боку и бедре. В рисунок вплетены слова: «Спи спокойным сном под ангельское пенье» . Это из «Гамлета» , ее любимой пьесы Шекспира. Я сделал эту татуировку после смерти Энни.
Она берет в руки мой телефон и медленно разглядывает меня, подсвечивая экраном. Сначала изучает грудь, потом переходит к спине, читает афоризмы у меня на руке — очередную татуировку, связанную с родителями, рассматривает распадающееся сердце у меня на плече, потом опускается к локтю и читает слова: «Мы с тобой одной крови…». Это ее фраза, которая потом переросла в целую песню. На мне еще множество маленьких цитат, изображений, сценок и других вещей, о которых мы говорили, мечтали и над которыми вместе смеялись.
Я никогда их не прятал и почти не носил толстовки с длинным рукавом, но, чтобы их рассмотреть, нужно время. И почти все татуировки имеют какое-то отношение к ней.
Она снова подходит ко мне спереди. Райен неровно дышит, а в ее глазах сверкают слезы.
— Ты — единственное настоящее в этом мире, — говорю ей я.
Она смотрит на меня так, будто совершенно не понимает, как на это реагировать. Нет, ну серьезно. А чего я ожидал?
Даже если бы она не узнала и я сам рассказал бы ей завтра. Но как бы я это сделал? Есть ли какой-нибудь способ объяснить ей все так, чтобы она поняла?
— Миша, — шепчет она и смотрит так, словно наконец видит меня настоящего.