— Нет безвыходных положений, есть лишь предел риска, — неожиданно для самого себя выдал бригадир. Иногда он высказывал внезапные афоризмы, туманные, но красивые.

Матриса глянула с кажущейся рассеянностью на служек, которые размазывали по полу красные лужи. Утренние гуляки, не смущаясь недавним кровопролитием, уже гулко стучали по столам кружками из выскобленных тыковок, самой дешевой и бросовой посуды. Более солидная публика степенно и внушительно потягивала питие из оловянных кружек. Среди них был и Кай, пропустивший самое интересное и не навязывающий свое общество бригадиру. Мечник не столько пил, сколько ждал, пока командир закончит разговор.

— Лекаря нет, фехтуна нет, — повторила Матриса. — Рискнешь без них?

За фехтуна сойдет наш тайный рыцарь, — тихо сказал Сантели, отвернувшись к стене и как бы случайно закрыв рот рукой.-

Обсуждали, — скривилась Матриса, так же прикрыв губы, ее гладкое лицо подернулось гримасой и недовольными морщинами, как старая, осыпающаяся от сырости фреска. — Не пойдет. Кай хорош, но знает рыцарский, военный бой, здесь же дело иное. Нужен бретер, настоящий, городской.

— За неимением конюшего… — бригадир не стал заканчивать известную и скабрезную шутку, пародирующую непристойные обычаи южан.

— Конюх здесь не пойдет, — поджала губы Матриса.

— А лекарь у нас и так есть, — сказал Сантели, сделав вид, что не услышал ремарки собеседницы.

— Вот тут уж хрен тебе, — Матриса скрутила кукиш и без стеснения показала деловому партнеру. — Рыжая девка мне еще пригодится.

— Не ты ли намедни жаловалась, что пользы с нее никакой? — ехидно напомнил бригадир. — И что переплатила за рыжую?

— Я, — не стала вилять аптекарша. — Ну и что? Сколько молока ни дает, все мое.

— Отдай ее мне в поход, — прямо предложил бригадир.

— Не дам, — отрезала Матриса. — Девка, положим, не безнадежная и не безрукая, пользу приносит, что есть, то есть. Но она не «полевая», сам знаешь. До сих пор морду корежит, когда шерсть на голое тело надевает. Когда свиней режут, едва не блюет. А как узнала, почему у нас кладбища нет и кто на Ферме живет, весь день руками тряслась, плошку мерную разбила. И по-прежнему рыдает по ночам, через день-два, когда думает, что я не слышу. Мать во сне зовет, да все на чудном языке.

— Я к ней Шену приставлю, — очень серьезно пообещал Сантели. — Чтоб день и ночь над душой стояла, берегла.

— Не дам, — повторила Матриса. — Угробишь девку, а мне ни пользы, ни прибытка.

— Да чтоб тебя… — Сантели буквально задушил рвущееся из глотки ругательство. — Как будто здесь только мой интерес! Денежки то твои!